# Внутренний мир травмы

Alexander

Внутренний мир травмы

Дональд Калшед

Архетипические защиты личностного духа


УДК 159.9 ББК88 К17

Перевод с англ. В. Агаркова, С. Кравец

Под редакцией В. Калиненко Научная редакция Е. Щербаковой Книга выпущена по

лицензионному соглашению с Taylor & Francis Group КалшедД.

К17 Внутренний мир травмы: Архетипические защиты личностного духа: Пер. с англ.- М.: Академический Проект, 2001.- 368 с.- («Концепции») ISBN 5-8291-0111-4 («Академический Проект») ISBN 5 -88687-093-8 («Деловая книга ») Книга посвящена исследованию феномена травматических защитных систем психики и

психотерапии людей, перенесших психическую травму. Одна из важнейших

психологических публикаций последнего десятилетия, книга Дональда Калшеда содержит

новую концепцию психической травмы, синтезирующую теории различных

психоаналитических направлений. Написанная опытным аналитическим психологом, она

включает в себя богатый клинический материал и будет полезна психологам и

психотерапевтам, а также всем, кому довелось соприкоснуться с травматическим опытом.

УДК 159.9 ББК 88

© Donald Kalsched, 1996 © В. Агарков, С. Кравец, перевод, 2001 © В. Калиненко, Е.

Щербакова, предисловие, редакция, перевод авторского введения, 2001 © Академический

Проект,

ISBN 5-8291-0111-4 оригинал-макет, оформление, 2001

ISBN 5-88687-093-8 © Деловая книга, 2001


Предисловие


Книга «Внутренний мир травмы», написанная известным американским

психоаналитиком, преподавателем Института К.Г. Юнга в Нью-Йорке Дональдом

Калшедом,- юнгианская в лучшем смысле этого слова. В полной мере отражая

особенности подхода аналитической психологии, книга свободна от характерных для

некоторых авторов крайностей - ухода в любование чарующим архетипичес-ким миром и

акцентирования всего внимания на мифопоэ-тической природе бессознательного. По


этому поводу Дональд Калшед активно, иногда даже с жесткой иронией, полемизирует со

своими коллегами по цеху, показывая существенную опасность исказить реальность

психического мира (в частности, увидеть только позитивную или только негативную

сторону феномена травматической защиты).

Предлагая к рассмотрению обширную литературу по теме психической травмы, автор

показывает, что аналитики самых разных направлений - последователи К.Г. Юнга, приверженцы теории объектных отношений, лаканисты и др. в своих размышлениях и

анализе клинического материала постоянно выходят на одни и те же феномены, в разных

терминах говорят об одних и тех же понятиях.

Дональд Калшед на протяжении всего своего исследования феномена системы

самосохранения психики удерживает внимание читателя в поле двух фокусов: подхода

аналитической психологии Юнга и его последователей и фрейдовского подхода, развитого многими школами психоанализа (наиболее близка взглядам автора теория

объектных отношений),- подчеркивая, что время принципиальных расхождений

различных школ психоанализа во многом осталось в прошлом и что есть веские основания

для синтеза. Убедительное тому доказательство - книга, предлагаемая сейчас вниманию

русского читателя. Сошлемся здесь на мнение одного из ведущих юнгианских аналитиков

Марио Якоби, так высказавшегося о книге Дональда Калшеда: «Один из самых

выдающихся вкладов в практику юнгианского анализа (как и в целом психоанализа) за

последние годы ». Нам представляется, что Дональд Калшед, вместе с наступающим

новым веком уже столет-

ней психоаналитической традиции, выходит на новый уровень и открывает новые

перспективы для преодоления исторически сложившихся границ и барьеров внутри этой

традиции.

Нужно сказать еще об одной особенности «Внутреннего мира травмы», характерной для

аналитической психологии. Эту особенность точно сформулировал Джон Фри-мен в

предисловии к книге «Человек и его символы»:

...[аргументы Юнга] (как и аргументы его коллег) раскручиваются спирально вокруг

предмета подобно птице, облетающей дерево. Вначале у земли она видит лишь

неразбериху ветвей и листьев. Постепенно, по мере того как она кружит все выше и выше, вновь открывающиеся части дерева предстают во все большей целостности и связи с

окружающим. Некоторые читатели, возможно, вначале сочтут подобный «спиральный»

метод доказательства неясным или даже запутывающим, но, полагаю, ненадолго. Это

всего лишь характеристика юнговского метода, и очень скоро сам читатель почувствует

себя вовлеченным в убедительное и глубоко захватывающее путешествие (Человек и его

символы. СПб.: БСК, 1996, с. 13).

Книга Дональда Калшеда полностью соответствует приведенной характеристике с одним

небольшим добавлением: читатель с самого первого «витка» (уже после прочтения

Введения к книге) имеет четкую картину предмета, которая затем, по мере открытия

новых ее граней, становится все более выпуклой и полной. Заканчивая читать очередную

главу, думаешь, что уже получено полное представление о феномене травматической

системы самосохранения и ее теоретическом объяснении, но открываешь следующую

главу и понимаешь, что перед тобой снова не менее яркая и важная страница.

Несколько слов о работе над русским переводом книги. Важным понятием для автора

является «Daimon ». Дональд Калшед придерживается транслитерации оригинального гре-


ческого слова (современное английское написание - «demon » в книге не используется), напоминая англоязычному читателю об ином по отношению к христианской традиции

понятии «демона» и «демонического», не несущем однозначной негативной оценки. По

характеру контакта с сознанием человека древнегреческий «Daimon» проявляет себя

точно так же, как описанный Юнгом «дух Меркурий >>, то вредящий и заманивающий в

ловушки, то - при иных

обстоятельствах - выступающий как проводник и надежный помощник. Сознание

оценивает эту энергию бессознательного положительно или отрицательно в зависимости

от меняющихся внутренних и внешних условий.

Редакторы сочли возможным не вводить новый термин, как это было предложено

переводчиками, и сохранить традиционное русское написание «демон », поскольку, по

нашему мнению, оно соответствует широкому контексту этого понятия в русской

культуре. Сошлемся только на два хрестоматийных примера - у Лермонтова и Врубеля.

Таким образом, эти коннотации слова «демон » уже присутствуют в языке и имеют право

на существование в научном контексте.


Всеволод Калиненко Екатерина Щербакова

Москва, 4 января 2001


Вступительное слово к русскому изданию


Мне очень приятно, что русские коллеги сочли мою книгу достаточно интересной и

полезной для публикации в России. Это действительно счастливая возможность для меня, поскольку отвечает моему давнишнему желанию хоть в малой степени посодействовать

лучшему взаимопониманию между людьми в России и Америке. Движимый этим

желанием, в сентябре 1988 года, в составе небольшой делегации психотерапевтов из

США, я принял участие в двухнедельном «Круизе Мира » по Волге на теплоходе

«Максим Горький». Эта поездка была организована «Кросскарентс Интернешнл» из

Дейтона, Огайо, совместно с «Клубом путешествий» при Советском Комитете Мира. В

поездке участвовали как советские, так и американские психотерапевты, работавшие с

малыми группами.

Целью этой поездки было укрепление взаимопонимания и преодоление стереотипов

(архетипических образов), которые обе стороны проецировали друг на друга через

«железный занавес », который тогда еще только начинал растворяться под влиянием

Перестройки. Пользуясь языком предлагаемой сейчас вниманию читателей книги, можно

сказать, что наши усилия были направлены на то, чтобы преодолеть травматические

последствия «холодной войны» с ее архаическими защитными системами и отыскать

«неразрушимый личностный дух», скрытый за национальными «системами

самосохранения».

Я полагаю, что наши попытки имели значимые результаты и что наша поездка была

достаточно успешной, хотя не думаю, что я тогда в достаточной степени понимал роль


ранней травмы в констеллировании этих «систем » архети-пической защиты во

внутреннем мире, которые делали внешний мир таким небезопасным. Кроме внешней

дипломатии необходимо следовать и дипломатии внутренней. Мои усилия в последующие

годы были сосредоточены на психоаналитическом исследовании внутреннего мира

травмы и его воздействия на межличностный мир пациента. Я надеюсь, что мои открытия

поспособствуют и лучшему осозна-ванию в области внешних дипломатических

отношений.

Во время нашего «Круиза Мира» мне довелось пережить незабываемый опыт, который

дал возможность прочувствовать и понять на глубинном уровне коллективную травму, пережитую советскими людьми во Второй мировой войне, в той войне, где Россия и США

объединились в борьбе с гитлеровской агрессией. На пятый день нашего путешествия мы

пристали в знаменитом портовом городе Сталинграде, носящем ныне название Волгоград.

Здесь американские и советские коллеги совершили паломничество к знаменитому

мемориалу на возвышающемся над городом Мамаевом кургане, который венчается

монументом Матери-Родины, взывающей во все пределы к своим сыновьям. На этом

холме суровой зимой 1942 года героическая Красная Армия противостояла более 200 дней

непобедимому до того нацистскому войску, сражаясь до последнего солдата. В этой битве

погибли 900 000 русских и 1 100 000 немецких солдат, а город Сталинград был превращен

в груду искореженного металла и развалин, но нацисты так и не сумели войти в город, а

их продвижению на восток был здесь положен конец. Единственное живое дерево, уцелевшее во время сражения в прибрежной части города, символизирует победу жизни

над силами разрушения.

Когда мы вступили в открывающий мемориал большой темный проход, восходящий по

спирали вверх, нас, всех членов американской делегации, переполнили эмоции. Наша

шумная и разговорчивая группа совершенно изменилась: в скорбном молчании проходили

мы вместе с советскими коллегами вдоль памятного списка имен погибших, вокруг

Вечного огня, горящего в центре. В одно мгновение все стереотипы растаяли, и мы, американцы и советские люди, встретились на общей для всех священной основе нашей

человечности и печали. Думая о чудовищных страданиях героических людей этого

города, мы вместе горевали об утерянном - об ушедших любимых, о времени, когда мы

были объединены великим делом. Здесь было превзойдено непереносимое страдание

(травма), и через все это был сохранен неразрушимый человеческий дух - этот Вечный

огонь, горящий в центре любого человека, горевший в центре каждого из этих людей, собравшихся на общее братское дело защиты Отчизны.

Я знаю, что травматический опыт людей в России - бывшем Советском Союзе - не

завершился, да и мы в Америке, со всем нашим «материальным достатком», страдаем от

некого духовного вакуума и других аспектов травматического разрушения. И тут и там - в

обоих обществах -

мы видим все учащающийся распад семей, рост алкоголизма и наркомании, разрушение

служащих объединению людей общинных структур, которые давали нам чувство

непрерывности и направленности. Неразрушимому человеческому духу на всей планете

угрожает наша современная индустриальная цивилизация. И все же дух выживает, и, я

полагаю, у нас есть основания для надежды.

Для нашей общей борьбы по преодолению последствий травмы немаловажным мне

представляется помнить, что травма вызывается не только внешними событиями. Психика

переводит внешнюю травму в самотравмирующую внутреннюю «силу», которая сперва

является защитной, но в конце концов превращается в саморазрушающую. Когда


архетипические защиты берут верх над травмированной психикой, их благие поначалу

«усилия» предохранить неразрушимый личностный дух превращают их из «системы

самосохранения » в «систему самоуничтожения ». На нижеследующих страницах читатель

найдет мое сравнение этой пролиферации" защите реакцией иммунной системы на

некоторые вирусы (ВИЧ и др.), я также говорю, что защиты, однажды сформировавшиеся,

«не поддаются обучению».

Сегодня я полагаю, что эти прежние мои утверждения были неверны. Архаические

защиты несомненно «обучаемы», иначе не были бы возможны изменения в ходе терапии

ранней травмы. Жизнь людей изменяется, и травма день за днем постепенно исцеляется, по мере того, как примитивные защиты смягчаются и раскрываются под защитой

глубинно-психотерапевтических отношений. Точнее следовало бы выразиться так: травматические защиты отличаются высокой сопротивляемостью к изменениям -

особенно до того, как будет установлено доверие - и даже это сопротивление следует

понимать как часть естественных действий психики, направленных на самосохранение. В

такой работе - психотерапии ранней травмы - как ни в какой другой, важно понимание и

сострадание.

Я надеюсь, что моя небольшая книжка окажется полезной и будет содействовать

дальнейшему изучению этого важного феномена - ранней травмы и совершенствованию

методов ее лечения.

Donald Kalsched, Ph. D Ridge field Connecticut, January 4, 2001

* Биологический термин, означающий разрастание ткани путем новообразования клеток

(здесь и далее подстрочные примечания принадлежат редактору).


Посвящается Робин

Благодарности


Многие люди сопровождали меня в этом калейдоскопическом мире вечно меняющихся

идей, которые приняли окончательное очертание на страницах этой книги, но самыми

близкими и помогающими спутниками были сами мои пациенты, особенно те, чья

любознательность по поводу ангельского/демонического «присутствия»,появляющегося

на подмостках сновидений, была под стать моей. Я хочу выразить особенную

благодарность тем моим пациентам, которые любезно дали мне свое согласие на

использование материала их сновидений и других аспектов их терапии. Весь клинический

материал, представленный в книге, взят из реальных случаев, однако с целью сохранения

конфиденциальности изменены данные, касающиеся личности пациентов, а также другие

аспекты терапевтического контекста. В некоторых случаях я создавал «художественный

вымысел », смешивая материал разных пациентов.

Кроме своих пациентов я также выражаю особую благодарность преподавателям

факультета, персоналу и участникам Программы повышения квалификации в области

юнгианской теории и практики, профессиональному исследовательскому сообществу, спонсируемому в период с 1988 по 1995 годы Центром глубинной психологии и юнгианс-

ких исследований в Катоне, штат Нью-Йорк. Я обязан выразить глубокую благодарность


члену этой группы, моему содиректору, Сидни Маккензи, который так искусно помогал в

создании своего рода стимулирующего пространства, которое сделало приятной

интеллектуальную работу, а также другим членам правления факультета: Элу Маттерну, Олтону Вэссону, Лорен Стэлл и Робин ван Ло-бен Зельц - за их терпение и поддержку на

протяжении

многих лет, когда мои идеи созревали и «всплывали на поверхность » нашей

исследовательской группы в той или иной форме.

Мне остается выразить мою благодарность Марио Якоби из Института К.Г. Юнга в

Цюрихе за поддержку моих идей, Давиду Стоунстриту из «Раутледжа» за его энергичный

отклик на предварительное предложение по поводу публикации этой книги, а также

Эдвине Вельхам, ответственному редактору, без чьей открытости и гибкости этот проект

никогда бы не был завершен. И, наконец, моя глубочайшая признательность моей жене

Робин за ее понимание и поддержку, даже во время многочисленных «потерянных»

выходных, которые случались на разных этапах написания и редактирования

окончательного варианта рукописи.


Введение


Эта книга о внутреннем мире психической травмы, каким этот мир открылся мне в

сновидениях, фантазиях и внутренних конфликтах пациентов, проходящих

психоаналитическое лечение. Сосредотачиваясь на описании «внутреннего мира »

травмы, я преследовал цель показать, каким образом психика изнутри реагирует на

чрезвычайные жизненные обстоятельства, с которыми приходится порой сталкиваться

человеку. Что происходит во внутреннем мире в то время, когда жизнь во внешнем мире

становится непереносимой? Что в действительности говорят нам сны о внутренних

«объектных образах» психики? Каким именно образом эти внутренние объекты

компенсируют катастрофические переживания, обусловленные «внешними объектами»?

Какие элементы бессознательных фантазий жертв травмы создают внутренний смысл в

ситуации, когда события, угрожающие жизни, всецело разрушают внешний смысл? И, наконец, что именно говорят нам эти структуры внутренних образов и фантазий об

удивительных защитах, которые позволяют обеспечить выживание человеческого духа, когда он подвергается угрозе со стороны сокрушительного удара психической травмы?

Это только некоторые из тех вопросов, на которые я попытался ответить на страницах

этой книги.

Дальше я буду использовать слово «травма » для обозначения всякого переживания, которое вызывает непереносимые душевные страдания или тревогу у ребенка.

Переживание является «непереносимым » в том случае, когда обычных защитных мер

психики, которые Фрейд обозначил как «защитный экран от стимулов », оказывается

недостаточно. Травма в таком понимании - это и острое разрушительное переживание

детского абьюза, о котором так часто упоминается в современной литературе, и «кумуля-

тивная >> травма, вызванная неудовлетворенными потребностями в зависимости. Такого

рода неудовлетворенные потребности, к которым относятся и состояния сильной деп-

ривации, названные Винникотом «примитивными агониями », переживание которых

является «немыслимым » (1963: 90), порой наносят серьезный ущерб развитию ребенка


(Khan, 1963). Отличительной чертой такой травмы является переживание невыразимого

ужаса перед угрозой растворения «связного Я» - то, что Хайнц Кохут (1977: 104) назвал

«тревогой дезинтеграции >>.

Тревога дезинтеграции, угрожающая полной аннигиляцией личности, может привести к

разрушению человеческого духа. Такой исход должен быть предотвращен любой ценой.

Однако поскольку такого рода травма, как правило, имеет место в период раннего детства, когда еще не сформировано связное эго (и его защиты), в игру вступает вторая линия

защит, назначение которых состоит в том, чтобы «немыслимое» не было пережито. Эти

защиты и их действие в бессознательных фантазиях находятся в центре внимания моего

исследования. В рамках психоаналитического подхода эти защиты обозначаются как

«примитивные » или «диссоциативные », например, расщепление (splitting), проективная

идентификация, идеализация и обесценивание, трансовые состояния, переключения

между множественными центрами идентичности, деперсонализация, психическое

оцепенение (намбинг- «nambing») и т.д. Психоанализ проделал долгий путь к пониманию

того, что эти примитивные защиты не только служат отличительным признаком тяжелых

форм психопатологии, но и являются их причиной. Однако в современной литературе не

получила достаточного освещения тема важнейшей роли этих защит в, так сказать, сохранении жизни индивида, чье сердце разбито травмой. Несмотря на то, что

большинство авторов согласно с тем, в какой степени эти защиты являются препятствием

нормальной адаптации в дальнейшей жизни пациента, лишь немногие из них признали

удивительную природу этих защит - их жизнеохранную мудрость или, иначе говоря, их

архетипическую природу и значение.

Для раскрытия этой темы мы обратимся к Юнгу и к сновидениям, но не к классической

интерпретации работ Юнга и не к современному клиническому истолкованию образов

снов. Вместо этого в главе 3 мы вернемся к раннему диалогу между Фрейдом и Юнгом, в

котором они прилага-

ли значительные усилия для того, чтобы понять «мифопо-этические»1" образы фантазии, которые продуцируются психикой в ответ на травматическое переживание. В течение

этого плодотворного периода до их трагического разрыва, после которого каждый из них

занялся разработкой своей собственной теории, Фрейд и Юнг подходили к изучению тайн

психики с истинной непредубежденностью; и нам также следует попытаться

придерживаться этой непредубежденности, если мы хотим понять травму и ее значение. В

третьей главе мы последуем за их диалогом до того момента, когда пути их разошлись, и

увидим, что этот диалог велся вокруг вопроса о понимании «демонических » и

«сверхъестественных» образов в сновидениях и фантазиях, связанных с травмой.

Если, изучая воздействие травмы на психику, мы, с одной стороны, будем уделять

внимание внешним травматическим событиям, а с другой - сновидениям и другим

продуктам спонтанной деятельности фантазии, то откроем замечательный мир

мифопоэтических образов, составляющих «внутренний мир » травмы, который вызывал

неподдельный интерес у Фрейда и у Юнга. Тем не менее интерпретации этих образов у

Фрейда и Юнга не могут быть признаны вполне удовлетворительными с точки зрения

современных клиницистов, к которым относит себя и автор. Исходя из этих соображений, на нижеследующих страницах будет изложена новая интерпретация образов фантазии, связанных с травмой, которая включает элементы, заимствованные как у Фрейда, так и у

Юнга. Эта «новая » интерпретация в большой степени касается образов снов, которые

возникают сразу после того, как в жизни пациента произошло травматическое событие.

Внимательное изучение таких сновидений в клинических ситуациях привело нас к


формулированию нашей основной гипотезы, согласно которой архаичные защиты, связанные с травмой, персонифицированы 6 архетипических демонических


образах. Другими словами, образы снов, связанных с травмой, представляют собой

автопортрет архаичных защитных действий психики.

В клиническом материале, изложенном на страницах этой книги, читатель найдет

примеры этих образов в сновидениях современных пациентов, которые выдержали борьбу

с разрушительным ударом травматического события. Мы увидим, каким именно образом, в определенные моменты работы клинициста с травмой, сновидения дают нам

спонтанную картину «второй линии защит » психики, которые призваны предотвратить

аннигиляцию человеческого духа. Создавая эти «автопортреты >> защитных действий

психики, сновидения участвуют в процессе исцеления, продуцируя символы аффектов и

тех фрагментов личностного переживания травмы, которые иначе не могут быть

представлены в сознании.

Идея относительно того, что сны, должно быть, таким образом способны

репрезентировать диссоциативную активность психики и удерживать ее раздробленные

фрагменты в рамках единого драматического сюжета,- отражает чудесный факт

психической жизни, который мы слишком легко принимаем как само собой

разумеющийся. Обычно сны выполняют эту работу тогда, когда некому выслушать

пострадавшего. В глубинной психотерапии мы стараемся слушать.

Изучение содержания сновидений и последние клинические исследования показали нам, что при воздействии травмы на развивающуюся психику ребенка происходит

фрагментация сознания, при этом разные «кусочки » (Юнг называл их отщепленными

частями психики или комплексами) организуют себя в соответствии с определенными

архаичными и типичными (архетипическими) паттернами, обычно диадами или

сизигиями, состоящими из персонифицированных «существ». Наиболее типичной

картиной является регрессия одной части эго к инфантильному периоду и, одновременно, прогрессия другой части эго, т. е. слишком быстрое взросление, которое приводит к

преждевременному становлению способности к адаптации во внешнем мире,- часто в

качестве «ложного я » (Winnicot, 1960а). Вслед за этим прогрессировавшая часть личности

начинает опекать другую, регрессировавшую, часть. То, что эта диадическая структура

была независимо открыта клиницистами, которые придерживались различных

теоретических подходов,- факт, косвенно подтверждающий ее

архетипический базис. Мы изучим работы этих клиницистов в главах 5 и 6.

Регрессировавшая часть личности обычно представлена в сновидениях в образах

уязвимых, юных, невинных (часто женского рода) созданий - ребенка или животного

(child or animal-self), которые, как правило, прячутся или испытывают стыд. Порой эта

часть бывает представлена в образе домашнего животного: котенка, щенка или птицы.

Каким бы ни было конкретное воплощение этого «невинного», напоминающего целостное

«я», по-видимому, именно эта часть репрезентирует ядро неразрушимого личностного

духа - того, что древние египтяне называли «душа Ба », а алхимики - «крылатым


живительным духом процесса трансформации», т. е. Гермесом/Меркурием. Этот дух, являясь сущностью индивидуальности (selfhood), всегда представлял тайну и никогда не

был полностью понят. Это неразрушимое ядро личности Винникотт обозначил как

«Истинное Я» (Winnicott, 1960 а), а Юнг, подыскивая понятие, которое отражало бы его

трансперсональное происхождение, назвал Самостью1. Повреждение этого внутреннего

ядра личности является немыслимым. Когда другие защитные механизмы не справляются

со своей задачей, ар-хетипические защиты делают все возможное для того, чтобы

защитить Самость, вплоть до убийства той личности, в которой заключен этот дух

(самоубийства).

В то же время прогрессировавшая часть личности представлена в сновидениях образами

могущественных благодетелей или злобных существ, которые защищают или преследуют, а иногда удерживают в пределах какого-то замкнутого пространства другую, уязвимую

часть. Иногда, в своей ипостаси защитника, это доброжелательное/злобное существо

имеет вид ангела или чудесного дикого животного, например, необычного коня или

дельфина. Но чаще всего такая фигура является демонической и ужасающей для

сновидческого эго. В клиническом материале, изложенном в главах 1 и 2, мы будем

исследовать случаи, в которых эта часть презентирует себя в образах дьявольских фигур; мужчины с топором, убийцы, сумасшедшего доктора; угрожающего «облака », совращающего «демона обжорства » или в виде самого дьявола. Порой злобный мучитель

оборачивается другой стороной и открывает другой, более доброжелательный аспект

своего существа, таким образом демонстрируя свою двойственность: защитник и

преследователь в одном лице.

Примеры, подтверждающие вышесказанное, можно найти в главе 2.

В целом, мифологизированные образы (как «прогрессировавшей», так и

«регрессировавшей»частей «я»)составляют то, что я назвал архетипической системой

самосохранения психики. Эта система является архетипической, так как те меры, которые

психика принимает по обеспечению самосохранения, являются архаичными и в то же

время типичными, а кроме того, они появляются на более ранних этапах развития и более

примитивны, чем обычные защиты эго. В силу того, что эти защиты, по-видимому, координируются центром, находящимся в более глубоких слоях личности, чем эго, их

называют «защитами Самости » (Stein, 1967). Мы увидим, что такое название является

весьма подходящим, поскольку оно подчеркивает «нуминоз-ный »3, устрашающий

характер этих «мифопоэтических » структур. Злобная фигура, представляющая одну из

частей системы самосохранения, соответствует образу того, что Юнг назвал темной

стороной амбивалентной Самости. Исследуя то, как эти образы проявляются в

сновидениях, реакциях переноса и мифах, мы увидим, что исходная концепция Самости

Юнга (как центрального управляющего и руководящего принципа бессознательной части

души) требует пересмотра в свете представлений о тяжелой психической травме.

Система самосохранения наделена как функцией саморегуляции, так и функцией

медиатора между внутренним и внешним миром; обычно, при нормальных условиях, эти

функции представлены эго. Здесь-то и возникает проблема. Если травматическая защита

однажды возникла, все отношения с внешним миром переходят в ведение системы

самосохранения. То, чему предполагалось быть защитой против дальнейшей или

повторной травматизации, становится основным камнем преткновения, сопротивлением

для любых спонтанных проявлений «я », направленных во внешний мир. Личность

выживает, но не может жить творчески: ее креативность блокирована. Становится

необходимой психотерапия.


Однако психотерапия пациентов, перенесших раннюю травму, является непростым делом

как для пациента, так и для терапевта. Сопротивление, возводимое системой

самосохранения в процессе психотерапии пациентов, перенесших травму,- поистине

легендарно. Еще в 1920 году Фрейд был потрясен тем, с какой интенсивностью

«демоническая »

сила некоторых пациентов оказывала сопротивление изменениям, делая обычную работу

в анализе невозможной (Freud 1920b: 35). Пессимизм Фрейда по отношению к этим

явлениям «навязчивого повторения » патологических паттернов зашел так далеко, что он

был склонен усматривать источник этих феноменов в инстинктивном стремлении всего

живого к смерти (Freud 1920b: 38-41). Впоследствии клиницисты, работавшие с жертвами

травмы или абьюза, легко распознавали «демонические » фигуры или силы, о которых

упоминал Фрейд. Так, Фэйрберн (Fairbairn, 1981) назвал их «Внутренним вредителем », а

Гантрип (Guntrip, 1969) - «антилибидознымэго», атакующим «либидозное эго». Мелани

Кляйн (Klein, 1934) исследовала детские фантазии жестокой, атакующей, «плохой груди».

Юнг (1951) говорил о «негативном Анимусе >>, и совсем недавно Джефри Сейнфилд

(Seinfild, 1990) в своей работе представил внутреннюю структуру, которую он назвал

«Плохой объект».

Большинство современных авторов-аналитиков склонны видеть в этой атакующей фигуре

интернализованную версию действительного виновника травмы, который «овладел »

внутренним миром жертвы. Однако эта популярная точка зрения верна лишь отчасти. То, что дьявольская внутренняя фигура является гораздо более садистской и жестокой, чем

любой насильник, принадлежащий внешнему миру, указывает на то, что мы имеем здесь

дело с психологическим фактором, который оказался высвобожденным посредством

травматического переживания, а именно - с архетипическим травматогенным фактором

внутри самой психики.

Независимо от того, насколько страшна его или ее жестокость, задачей этого

амбивалентного стража, по-видимому, всегда является как защита уцелевшего после

травмы личностного духа, так и его изоляция от реальности. Он действует, если мы

попытаемся представить себе его внутренние мотивы, наподобие «Лиги защиты евреев

»(лозунг этой организации после событий Холокоста гласил: «Это никогда не

повторится!»). «Никогда не повторится,- говорит наш тиранствующий надсмотрщик,-

ситуация, в которой дух этого травмированного ребенка так тяжело пострадал. Никогда

больше не будет этой беспомощности перед лицом суровой реальности... раньше, чем это

случится, я разделю страдающий дух на фрагменты [диссоциация] или укрою и утешу его

фантазиями [шизоидное дис-

танцирование], или оглушу его при помощи наркотиков и алкоголя [аддиктивное

поведение], или буду докучать ему для того, чтобы отнять надежду на жизнь в этом мире

[депрессия]... Так я сохраню то, что уцелело от этого столь рано прервавшегося детства -

невинность, которая страдала так много и так рано!»

Несмотря на такую благонамеренную, в других отношениях, природу нашего

Защитника/Преследователя, за архетипическими защитами скрывается трагедия. Здесь мы

подходим к самой сути проблемы как пережившего травму индивида, так и

психотерапевта, пытающегося оказать помощь. Зерно трагедии кроется в том факте, что

Защитник/ Преследователь не поддается обучению. Ребенок взрослеет, но примитивные

защиты так ничего и не узнают о реальных угрозах окружающего мира. Эти защиты

функционируют на магическом уровне сознания - том самом уровне осознавания, который

был на момент травматического события. Каждая новая жизненная ситуация ошибочно


априорно воспринимается как опасность, как угроза повторного переживания травмы и, вследствие этого, подвергается атаке. Таким образом, архаичные защиты становятся

силами, направленными против жизни, которые Фрейд вполне резонно считал

составляющей частью инстинкта смерти.

То, что мы обнаружили, изучая внутренний мир людей, переживших травму, дает нам

возможность объяснить два наиболее волнующих вывода, встречающихся в литературе, посвященной травме. Первый из этих выводов касается того, что травмированная психика

продолжает травмировать саму себя. Травматический процесс не заканчивается с

прекращением внешнего акта насилия, но продолжается с неослабевающей

интенсивностью во внутреннем мире жертвы насилия, чьи фантазии часто населены

образами преследующих фигур. Второй вывод относится к странному, на первый взгляд, факту, что люди, перенесшие психическую травму, постоянно обнаруживают себя в

жизненных ситуациях, в которых они подвергаются повторной травматиза-ции. Как бы

сильно он или она ни желали измениться, как бы настойчиво ни пытались улучшить свою

жизнь или отношения, нечто более могущественное, чем эго, постоянно подрывает

прогресс и разрушает надежду. Как будто бы внутренний преследующий мир находит

свое внешнее отражение, проявляясь в повторяющихся утверждениях

саморазрушительного предписания, почти как если бы индивид был одержим некой

дьявольской силой или преследуем злым роком.

В главе 1 мы закрепим вышеизложенные идеи, приведя три клинических случая и

примеры нескольких важных сновидений, которые проиллюстрируют дьявольский аспект

Самости в случае ранней травмы. Другие примеры, приведенные в главе 2, дополнят

общую картину системы самосохранения, обозначив ее самоублажающий аспект, существующий наряду с дьявольским аспектом. В главе 3 мы проследим за ранними

исследованиями внутреннего мира травмы Юнгом и Фрейдом, а также покажем, что уже в

1910 году Юнг независимо «открыл » то, что мы назвали диади-ческой защитной

структурой, хотя он и не пользовался этой терминологией. В главе 4 мы приведем

компиляцию взглядов Юнга на природу травмы, начиная с описания личной травмы

Юнга, которую он пережил в детстве, и влияния, которое это переживание оказало на его

более поздние концепции. В главе 5 мы проведем обзор и критический разбор

клинических теорий травмы; в главе 6 рассмотрим психоаналитические теории, останавливаясь на тех, в которых имеется описание и теоретическое осмысление природы

защитных механизмов, сходное с нашей концепцией защитных механизмов при травме.

К концу первой части читатель получит не только достаточно полное представление о

том, каким образом функционирует диадическая защита во внутреннем мире,- рассмотрев

это с точек зрения разнообразных теоретических подходов,- но и понимание ее

постоянных, универсальных черт. Для тех, кто познакомится с мифопоэтическими

чертами первичных защит Самости, описанными в первой части, не будет сюрпризом то, что эти защиты часто появляются в мифологическом материале,- иллюстрации этого

факта посвящена вторая часть книги. В главах второй части мы будем интерпретировать

сюжеты некоторых сказок и мифа об Эросе и Психее (глава 8), демонстрируя конкретные

персонифицированные образы системы самосохранения на мифологическом материале.

Читатели, не знакомые с юнгианским подходом, могут найти такое внимание к фольклору

и мифологии в психологическом исследовании довольно странным, но мы должны

помнить, что, как неоднократно указывал Юнг, мифология - это то место, где

«располагалась » психика до того, как психология сделала ее объектом научного

исследования. Привлекая внимание к параллелям между находками клинического

психоанализа и древним религиозным образом мышления, мы показываем, что

психологические страдания и борьба с


ними современных пациентов (а также тех из нас, кто пытается им помочь) ведут гораздо

глубже в постижении символической феноменологии человеческой души, чем последние

психоаналитические дискуссии о травме или получающая все большее признание

диагностическая категория «диссоциативных расстройств». Понимание этих параллелей

поможет далеко не каждому, но кое-кому, несомненно, поможет - для них такого рода

«бинокулярное » видение одновременно психических и религиозных феноменов может

стать равнозначным обнаружению более глубокого смысла их страданий, и это само по

себе может оказать целительное действие. Не случайно наша дисциплина называется

«глубинной психологией », и для того, чтобы психология оставалась глубинной, она не

должна упускать из виду жизнь человеческого духа со всеми ее превратностями, включая

и темные ее проявления. А жизнь человеческого духа нигде так хорошо не отражена, как в

великих символических системах религий, мифов и фольклора. Таким образом, психология и религия, так сказать, разделяют общий интерес к динамическим процессам, происходящим внутри психики.

В седьмой главе мы встретим нашу систему самосохранения в образе невинной Рапунцель

из сказки братьев Гримм, которая находится под охраной защищающей, но в то же время

и преследующей ее ведьмы; мы постараемся понять клиническое значение вызволения

этого «ребенка » психики из ее башни. В главе 8 приводится похожая история «с

заточением» -история Эроса и Психеи, и, наконец, в главе 9 мы исследуем особенно

жестокие проявления темного аспекта Самости, красочно выраженные в образах сказки о

Птице Фица, одной из распространенных сказок типа «Синей Бороды ». Глава 10

завершает книгу анализом скандинавской сказки о принце Линдворме; в этой главе

делается акцент на значении жертвования и выбора в «демонтаже » (resolution) травматической защиты. В этих последних главах, помимо мифопоэтического материала, приведены рекомендации по лечению пациентов, перенесших травму.

Сосредоточив наше внимание на исследовании внутреннего мира травмы, в особенности

на бессознательных фантазиях, проявляющихся в сновидениях, переносе и мифологии, мы

постараемся воздать должное реальности психики, чему в современной литературе либо

не уделяется внимания совсем, либо отводится лишь второстепенная роль. Под

реальностью психики я подразумеваю некую переходную сферу опыта, которая служит

связующим звеном между внутренним <<я » и внешним миром, придающим ощущение

«смысла » посредством процессов символизации (symbolic processes). По моему опыту, чувство реальности психики в крайней степени зыбко и его трудно поддерживать

постоянно даже опытному психотерапевту, потому что это означает оставаться открытым

неизвестному - тайне, составляющей существо нашей работы, а это очень сложно, особенно в области травмы, где так легко переступаются границы морали и требуются

простые ответы.

Пытаясь оценить положение настоящего исследования в общем контексте, мы считаем

необходимым отметить, что психоанализ начинал с изучения травмы почти 100 лет назад, однако впоследствии страдал своего рода профессиональной амнезией относительно этого

предмета. В последние годы появились некоторые признаки того, что профессионалы

снова возвращаются к «парадигме травмы». Это возрождение интереса к травме

обусловлено как «открытием заново » явления детского опыта сексуального и

физического насилия в современной культуре, так и возобновившимся интересом

психиатров к диссоциативным расстройствам, а особенно к расстройству множественной

личности и посттравматическому стрессовому расстройству. К сожалению, за весьма

малым исключением, юнгианские авторы не уделили внимания этим работам4. Такое

положение дел особенно удивительно потому, что Юнгом была предложена релевантная

модель диссоциативности психики, в которой он подчеркивал роль «неделимости»


системыэго-Самость (индиви-дуации). Я убежден, что инсайты Юнга относительно

внутреннего мира травмированной души имеют особенное значение для современного

психоанализа,- и в то же время я полагаю, что работа с травмой сейчас требует пересмотра

теории Юнга. Настоящее исследование представляет собой попытку, с одной стороны, демонстрации ценности вклада Юнга, а с другой стороны, попытку предложить

определенную ревизию теоретических положений, продиктованную, с моей точки зрения, новыми открытиями исследователей и клиницистов, работающих в области травмы, и в

особенности тех, кто придерживается подходов объектных отношений и психологии «я».

Полагаю, что читателю следует иметь в виду, что термины, используемые в настоящем

исследовании, заимствованы, по крайней мере, из двух психоаналитических «диа-

лектов », и дискуссия разворачивается в русле, очерченном этими дискурсами. С одной

стороны - это британская школа объектных отношений, особенно Винникотт, вместе с

психологией «я», разработанной Хайнцом Кохутом, а с другой стороны -

мифопоэтический язык К.Г. Юнга и его последователей. Я счел средства выражения, присущие обоим этим подходам, существенными для понимания травмы и ее лечения.

Некоторые из приведенных в этой книге наблюдений были опубликованы в других моих

работах (Kalsched, 1980, 1981, 1985, 1991), некоторые были включены в курс лекций, прочитанных автором в Институте К.Г. Юнга в Цюрихе и в Центре глубинной психологии

и юнгианских исследований в Катоне, штат Нью-Йорк. Однако мои ранние идеи

относительно теории и лечения травмы нигде не были полностью изложены до недавнего

времени. Несмотря на это, предлагаемая книга должна быть принята как нечто большее, чем просто предварительная попытка пролить некоторый свет на темные основания

бессознательных образов, составляющих «внутренний мир травмы».


ЧАСТЬ I

Глава I

Внутренний мир травмы в его дьявольской форме


Когда невинность лишается своих титулованных привилегий, она превращается в дух

дьявола. Гротстейн, 1984: 211

В этой и последующих главах я представлю читателю ряд клинических виньеток и

теоретический комментарий к ним для того, чтобы осветить феноменологию

«демонической » фигуры, с появлением которой я неоднократно сталкивался в

бессознательном материале пациентов, перенесших в раннем детстве психическую

травму.

Слово «демонический» (daimonic) происходит от греческого слова daiomai, которое

означает «делить», и я бы связал его с состояниями разделенного сознания, подобных тем, что проявляются в оговорках, ошибках внимания, или в других видах прорывов

содержаний из сферы бытия, которую мы называем «бессознательное» (см. von Franz, 1980a). В самом деле, именно разделение внутреннего мира, по-видимому, является

функцией этой фигуры. Юнг в этом случае использует слово «диссоциация », и наш


«демон» выступает как персонификация диссоциативных защит психики, в тех случаях, когда ранняя психическая травма сделала интеграцию психики невозможной.

Я лучше опишу предмет моего изложения, если поделюсь с читателем тем, как я

заинтересовался этой темой. За последние двадцать пять лет клинической практики

довольно много пациентов, проходивших у меня анализ, после………..атаковала их, подвергая жесткой, неоправданной критике. Более того, эта внутренняя фигура

представляла собой такую мощную «силу», что термин «демоническая» вполне подходил

для ее характеристики. Порой, во снах моих пациентов, эта внутренняя демоническая

фигура неистово разделяла их внутренний мир на части, активно атакуя эго сновидца или

те «невинные » части «я », с которыми идентифицировалось эго. В других случаях

казалось, что ее целью была инкапсуляция некой хрупкой, уязвимой части пациента, безжалостная изоляция ее от контакта с реальностью для того, чтобы предохранить от

повторного насилия. Иногда же демоническое существо являлось в виде ангела-

хранителя, оберегающего и защищающего детскую часть «я» изнутри, стыдливо укрывая

ее от внешнего мира. Это существо могло быть как защитником, так и преследователем, периодически изменяя свое обличье.

Дело усложняется тем, что эта двойственная фигура обычно появляется в «тандеме », по

выражению Джеймса Хиллмана (Hillman, 1983),- в паре с внутренним ребенком или

другим более беспомощным или уязвимым «партнером». У этого невинного «ребенка », в

свою очередь, также присутствует двойной аспект. Порой он является «плохим» и

«заслуживает» наказания, в другой же раз он выглядит «хорошим» и получает защиту.

Вообще говоря, эти двойные имаго, образуя вместе внутреннюю «структуру», и

составляют то, что я называю архетипической системой самосохранения. Как я надеюсь

продемонстрировать на страницах этой книги, у нас есть основания полагать, что эта

структура представляет собой универсальную внутреннюю «систему» психики, чья роль, по-видимому, состоит в защите и сохранении неприкосновенного личностного духа, находящегося в сердцевине «истинного я» индивида.

Затем я заинтересовался следующим вопросом: «Каким образом организованы в

бессознательном фигуры Хранителей в этой «системе » и их «Клиентов » - беззащитных

детей? Из каких источников проистекает их ужасающая власть, которую они имеют над

благонамеренным эго пациента? »


Юнг и диссоциация


Уход из травмирующей ситуации является нормальной реакцией психики на

травматическое переживание. В том случае, когда избежать травмирующей ситуации не-

возможно, какая-то часть <<я » должна быть удалена, но для того, чтобы это случилось, обычно интегрированное эго должно быть разделено на фрагменты или диссоциировано.

Диссоциация является нормальной частью защит психики от потенциального ущерба

травматического воздействия, как это было продемонстрировано Юнгом много лет назад

в его экспериментах с использованием теста словесных ассоциаций (Jung, 1904).

Диссоциация является своего рода трюком, который психика разыгрывает над самой

собой. Жизнь может продолжаться благодаря уловке, в результате которой


непереносимые переживания разделяются и распределяются по различным отделам

психики и тела, главным образом, переводятся в «бессознательные » аспекты психики и

тела. Это означает, что появляется препятствие интеграции обычно единых элементов

сознания (например, когнитивных процессов, аффектов, ощущений, воображения).

Переживание, само по себе, становится прерывистым. Процесс воображения может быть

отделенным от аффекта, либо и аффект и образ могут быть диссоциированы от

осознанного знания. Время от времени вспыхивают отдельные воспоминания, во время

которых переживаются ощущения, которые, на первый взгляд, никак не связаны с

поведенческим контекстом. В памяти индивида, чья жизнь была нарушена

травматическим событием, появляются провалы, для него становится невозможной

вербализация, создание полноценного рассказа о том, что с ним произошло.

Диссоциация как психологический защитный механизм позволяет человеку, пережившему

невыносимую боль, участвовать во внешней жизни, но за счет больших внутренних

затрат. Внешнее травматическое событие прекращается, и связанные с ним потрясения

могут быть забыты, однако психологические последствия продолжают переполнять

внутренний мир, и это происходит, как показал Юнг, в виде определенных образов, которые образуют кластер вокруг сильного аффекта, названного Юнгом «чувственно

окрашенным комплексом ». Эти комплексы имеют тенденцию вести себя автономно, как

пугающие «существа », населяющие внутренний мир; они представлены в снах в образах

атакующих «врагов », ужасных злобных зверей, и т. п. В своем единственном эссе, полностью посвященном травме, Юнг писал:

Травматический комплекс вызывает диссоциацию психического. Сам комплекс

оказывается вне волевого кон-

троля и по этой причине обладает качеством психической автономии. Собственно, такая

автономия заключается во власти комплекса проявлять себя независимо от воли индивида

и даже противоположно его сознательным тенденциям: утверждать себя тираническим

образом над сознательным разумом. Взрыв аффекта - это полное вторжение парциальной

личности, которая обрушивается на индивида подобно врагу или дикому животному. Мне

довольно часто приходилось наблюдать, как типичный травматический аффект

иллюстрировался в сновидениях в виде дикого и опасного животного - впечатляющее

изображение автономной природы, отщепленной от сознания.

Природа и функционирование диссоциативных механизмов, ответственных за

образование комплексов, были не вполне ясными для Юнга в его ранних исследованиях.

Однако последующее изучение пациентов, страдающих так называемыми

«диссоциативными расстройствами», показало, что этот процесс, посредством которого

между различными частями психики разрываются связи и части «расходятся » прочь друг

от друга, не является пассивным и доброкачественным. Напротив, диссоциация, по-

видимому, в значительной степени связана с агрессией. Диссоциация сопряжена, как

представляется, с активной атакой одной части психики на другую ее часть, словно

нормальные интегративные тенденции психики насильственным образом прерываются.

Этот факт странным образом ускользнул от внимания Юнга. Несмотря на его понимание

того, что травматический аффект может проявляться в сновидениях в образе «дикого

зверя», он не включил яростный аффект в свое понимание примитивных защит психики.

Современный психоанализ признает, что примитивные защиты присутствуют в том

случае, когда внутренний мир наводнен агрессией. Выражаясь точнее, мы теперь знаем, что источник энергии для диссоциации находится в этой агрессии.


Содержание сновидений из приведенных ниже случаев иллюстрирует аутоагрессивную

природу диссоциа-

Юнг К.Г. Практика психотерапии. СПб.-М.: Университетская книга- ACT, 1998, с. 146.

тивных процессов. По-видимому, в психотерапии пациентов, страдающих от психической

травмы, некая интрап-сихическая фигура или «сила », представленная в образах снов, яростно вмешивается в процесс излечения и диссоциирует психику именно в том случае, когда непереносимое (травматическое) переживание детства или нечто сходное в

отношениях переноса начинает прорываться в сознание. Кажется, что дьявольское

намерение этой фигуры состоит в том, чтобы, отделяя, охранять эго сновидца от

переживания «немыслимого» аффекта, связанного с травмой. Например, в приведенных

ниже случаях эта фигура отсекает голову сновидицы топором, стреляет из ружья в лицо

женщине, кормит беспомощное животное битым стеклом, заманивает сновидицу в

ловушку в дьявольском «госпитале». Эти действия, по-видимому, дробят на фрагменты

аффективное переживание пациента для того, чтобы рассеять осознание боли, которое

появилось или вот-вот появится. В сущности, дьявольская фигура травмирует внутренний

объектный мир для того, чтобы предотвратить повторное переживание травмы во

внешнем мире. Если это утверждение правильно, то оно означает, что травматогенное

имаго преследует психику пациента, управляя диссоциативным процессом. Это

напоминает одно из ранних предположений Юнга о том, что «в сущности, фантазии могут

быть такими же травматичными, как и реальное травматическое событие» (Jung, 1912а: para. 217). Другими словами, психопатологические последствия травмы в полной мере

обусловлены, с одной стороны, внешним событием, а с другой - психологическим

фактором. Внешнее травматическое событие само по себе не расщепляет психику.

Внутренний психологический посредник, вызванный травмой, совершает расщепление.

Клинический пример: человек с топором

Я не скоро забуду мой первый случай, когда все эти соображения впервые стали брезжить

передо мной. Моей пациенткой была молодая женщина, художница, которая, как

выяснилось в ходе дальнейшего лечения, неоднократно была жертвой физического и

сексуального насилия со стороны своего сильно пьющего отца. Он был ее единствен-

ным оставшимся в живых родителем, и она, будучи маленькой девочкой, глубоко его

любила. На первую встречу с психотерапевтом эта женщина приехала на мотоцикле, одетая в черный кожаный костюм; весь час она саркастически рассуждала по поводу

соседки по комнате, недавно вышедшей замуж и родившей ребенка. Ее отношение к

другим людям было высокомерным, к жизни вообще - циничным; она была в высшей

степени защищена от признания своей личной боли. Самое большее, что она смогла

признать в качестве собственных трудностей,- это был целый пучок психосоматических

проблем: хронические боли в спине, нерегулируемые судороги перед наступлением

менструаций, приступы астмы, повторяющиеся приступы, похожие на симптомы

эпилепсии, когда она полностью «выключалась» на несколько минут. Все это сильно

пугало ее и заставляло искать помощи. Ее одолевало болезненное чувство, будто бы она -

живой мертвец. Ее захлестывала ярость, которая стояла за образами унижения и

расчленения. Эти образы ампутированных, отрубленных рук, ладоней и голов все время

появлялись в ее работах и пугали всех зрителей, кроме нее самой.

Сон, который я привожу ниже, приснился ей приблизительно через год после начала

терапии, сразу же после сеанса, на котором впервые эта, казавшаяся такой


самодостаточной, пациентка допустила переживание себя маленькой и уязвимой, реагируя таким образом на мой предстоящий отъезд в летний отпуск.

В момент, когда ее самоконтроль несколько ослаб, она неохотно призналась, с кокетливой

улыбкой девочки-подростка, что она будет скучать по мне и по своему терапевтическому

часу. В эту ночь, после того как она написала мне длинное письмо, в котором сообщала, что не может больше продолжать лечение (!), потому что она становится

«слишкомзависимой», ей приснился сон.

Я нахожусь в своей комнате, я лежу в кровати. Неожиданно я осознаю, что забыла

запереть дверь в свою квартиру. Я слышу, как кто-то поднимается по лестничному маршу, подходит к двери моей квартиры и входит в нее. Я слышу шаги, приближающиеся к двери

моей комнаты... дверь открывается. В комнату входит очень высокий человек с белым

лицом привидения, на котором вместо глаз - черные дыры, в его руках топор. Он

поднимает свой топор над моей шеей и опускает его!.. В ужасе я просыпаюсь.

2 Калшед Д.

Интерпретация и теоретический комментарий

За образом обезглавливания в этом сне мы находим намеренное расщепление тела и

души: шея, олицетворяющая интегрирующую и соединяющую связь между ними, вот-вот

будет разрублена. Комната, в которой разворачивается сюжет сна,- это спальня пациентки

в квартире, которую она снимает вместе со своей подругой. Пациентка боится темноты, поэтому обычно она всегда запирает свою спальню на два замка, перед тем как лечь спать.

Незапертая дверь во сне - это дверь, ведущая в квартиру, эту дверь пациентка также

компульсивно проверяет всякий раз, когда она остается дома одна. По-видимому, человек

из сна, похожий на привидение, входит в эти двери так же, как когда-то ее отец, имевший

неограниченный доступ в ее комнату, в которой она спала, и к ее телу. Когда моей

пациентке было всего лишь 8 лет, она часто слышала его шаги, приближавшиеся к ее

комнате, предвещавшие его появление и сексуальное насилие, которое он регулярно

совершал над ней.

Очевидно, что ее «забывчивость» относительно незапертых дверей во сне соответствует

эпизоду предшествующего терапевтического часа, когда в переносе проявились ее

потребности, и образовалась брешь в обычных защитах эго пациентки. Через эту брешь

проник некий «дух смерти », образ невыразимого ужаса - человек-призрак с черными

провалами вместо глаз. Пациентка признала, что этот сон был одним из вариантов

повторяющегося кошмара, который снился ей с детских лет и в котором она подвергалась

нападению несущих угрозу фигур. Однако меня особенно заинтересовало, почему эта

ужасная фигура появилась в ее сне именно в эту ночь, последовавшую за сеансом, на

котором она почувствовала себя эмоционально открытой и уязвимой в отношениях со

мной и в своей терапии.

Исходя из нашей основной гипотезы о функции системы самосохранения, объяснение

представляется довольно очевидным. По-видимому, некая часть психики пациентки

(«человек-призрак») восприняла переживание уязвимости как чрезвычайно угрожающее в

тот момент, когда пациентка позволила проявиться чувствам зависимости на предыдущем

сеансе. Угроза состояла в повторном переживании невыносимой боли, которая

сопутствовала травматическому отвержению потребности пациентки во внешнем объекте

(ее отце). Другими словами, чувства, так неожиданно появившиеся у пациентки по

отношению ко мне, были ассоциативно связаны с ее детскими травматическими пере-


живаниями, невыносимыми страданиями и отчаянием любви к человеку, который истязал

и насиловал ее. Осознание «любви » и потребности, ассоциативно связанных с

немыслимым отчаянием ее детства, вызвало неодолимую тревогу, которая, в свою

очередь, актуализировала ее диссоциативные защиты. Таким образом, она «отщепила »

эти чувства и оставила терапию! Этот поведенческий паттерн «расщепления» в

дальнейшем был представлен в ее сне в образе топора, при помощи которого

убийственная фигура человека-призрака готовилась обрушиться на связь между ее телом

(хранившим воспоминания о травматическом опыте) и ее разумом. Следовательно, образ

человека с топором представлял сопротивление пациентки переживанию чувства

зависимости и, возможно, слабости и уязвимости вообще. Этот образ, с моей точки

зрения, представляет «вторую линию» защиты, которая задействуется, когда обычных

защит эго оказывается недостаточно и уровень тревоги становится слишком высоким. Как

воистину демоническая фигура, он отсекает ее от телесного, чувственного «я », связанного с внешним миром, для того, чтобы удержать в преследующем «разуме», где он

имел бы полный контроль над ее нереализованным личностным духом. Такова превратная

«выгода», к которой стремится система самосохранения в ситуации, когда сердце жертвы

много раз было разбито ранней травмой.

Система самосохранения

и аутоиммунная реакция психики

На протяжении многих лет работы я пришел к выводу, что во внутреннем мире

пациентов, перенесших травму, с большой долей вероятности можно обнаружить такого

рода персонификации самодеструкции и насилия, представленные в дьявольской форме

(diabolized). В сновидениях пациентов, которых я анализировал в течение многих лет, дьявольский Трикстер совершал следующие действия: пытался отрубить голову сновидца

при помощи топора, подвергал жестокому сексуальному насилию, превращал в камень

домашних животных пациента, зарывал ребенка заживо в могилу, склонял к участию в

садо-мазохистичес-ких сексуальных играх, заключал сновидца в концентрационный

лагерь, подвергал пациента пыткам, ломая ему ноги в трех местах, стрелял из ружья в

лицо красивой женщине, а также выполнял много других деструктивных действий, единственная цель которых, по-видимому, состояла в том, 2

чтобы погрузить сновидческое эго пациента в состояние ужаса, тревоги и отчаяния.

Как мы можем истолковать это? По-видимому, невыносимые страдания, причиненные

травматической ситуацией, которую пережили наши несчастные пациенты в раннем

детстве, представляют для них проблему и в настоящем. Кажется, будто психика

стремится увековечить травму в бессознательных фантазиях, переполняя пациента

непрекращающейся тревогой, напряжением и ужасом - даже во сне. Однако что могло бы

быть целью или «телосом» (telos) такого демонического самоистязания?

Один из ключей к пониманию мы можем получить, анализируя происхождение слова

«дьявольский» (diabolical), которое образовано от греческих dia (раздельно, через, врозь, между) и ballon (бросать),- то есть глагол означает «разбрасывать, разделять». Отсюда

дьявол, в общепринятом значении,- это тот, кто препятствует, разрушает или дез-

интегрирует (диссоциация). Антонимом слова «дьявольское» является «символическое»

(symbolic) -от греческого sym-ballon, что означает «сводить вместе ». Нам известно, что

процессы разделения и соединения составляют основу психической жизни и что, по-

видимому, антагонистическая направленность этих процессов представляет собой пару

противоположностей, оптимальный баланс которых характеризует гомеостатические


процессы саморегуляции психики. Без «разделения» невозможна дифференциация, без

«соединения » невозможной была бы синтетическая интеграция, приводящая к

образованию более крупных и сложных систем. Областью особенной активности этих

регуляционных процессов является переходная граница между психикой и внешней

реальностью, которую можно сравнить с вратами, нуждающимися в охране. Тогда мы

могли бы уподобить деятельность системы психической саморегуляции системе

самосохранения, аналогичной биологической иммунной системе.

Подобно иммунной системе организма, взаимодополняющие процессы

дезинтеграции/реинтеграции выполняют охранную функцию на границе между

внутренним и внешним мирами, между внутренними системами сознания и

бессознательного. Затрагивающие психику сильные потоки аффектов из внешних и

внутренних источников должны быть переработаны при помощи процесса символизации, соотнесены с языковыми конструктами и интегрированы в повествовательную

«идентичность» развивающегося ребенка.

Элементы переживания «не-я »(«not-me »)должны быть отделены от «я» (те) элементов, агрессивно отторгнуты (во внешнем мире) и безусловно подавлены (во внутреннем мире).

М>1 могли бы представить реакцию на травму как нарушение естественного защитного

процесса «иммунного реагирования ». Почти повсеместно в литературе, посвященной

психической травме, мы можем найти подтверждение тому, что ребенок, подвергшийся

физическому или сексуальному насилию, не в состоянии мобилизовать агрессию для того, чтобы избавиться от пагубных, «плохих >> или <<не-я » элементов травматического

опыта, подобных ненависти нашей юной художницы к своему отцу-насильнику. Ребенку

трудно вынести чувство ненависти к любимому родителю, поэтому он идентифицируется

с «хорошим » отцом, и посредством процесса, который Шандор Ференци (1933) назвал

«идентификация с агрессором», ребенок принимает агрессию отца в свой внутренний мир

и начинает ненавидеть себя и свои потребности.

Продолжая этот ход рассуждений при анализе нашего случая, мы видим, что по мере того, как чувство уязвимости, связанное с потребностями пациентки, проявилось в переносе, связь между телом и разумом была подвергнута атаке со стороны ее интроецированной

ненависти (теперь усиленной архетипической энергией). Таким образом была

предпринята попытка разрыва аффективных связей. Белолицый, безглазый «терминатор»

представляет во внутреннем мире пациентки нечто большее, чем интроецированный образ

отца. Этот образ отражает примитивную, архаичную, архетипическую фигуру, персонифицирующую ужасающую, разрушительную ярость, источник которой находится

в коллективном бессознательном, представляя, таким образом, темную сторону Самости.

Реальный отец мог послужить своего рода катализатором при образовании этой фигуры, принадлежащей внутренней сфере, однако ущерб, причиненный внутреннему миру

пациентки, проистекает от ярости психики, обрушившейся на ее «я »,- ярости, которую

можно было бы уподобить неистовству Яхве древних иудеев. Именно исходя из этих

соображений, Фрейд и Юнг были убеждены, что травматическое событие само по себе не

может быть ответственно за расщепление психики. В конечном счете, наибольший ущерб

причиняет именно внутренний, психологический фактор, о чем свидетельствует история

«человека с топором».

Эволюционная теория происхождения Темной Самости

Итак, почему же первобытная амбивалентная Самость, имеющая светлые и темные

стороны, представляющая добро и зло, с таким постоянством появляется во внутреннем


мире даже у тех пациентов, которые не пережили в полной мере физического или

сексуального насилия? Ниже я привожу краткое описание того, как я, в свете моего

клинического опыта с пациентами, похожими на нашу юную художницу с ее ужасающим

внутренним миром, объясняю эту проблему с эволюционной точки зрения.

Мы должны принять, что во внутреннем мире маленьких детей боль, возбуждение или

дискомфортные чувственные состояния быстро сменяются чувством комфорта, удовлетворения и безопасности таким образом, что постепенно выстраиваются два образа

самого себя и внешнего объекта. Эти ранние репрезентации себя и объекта заключают в

себе противоположные аффекты и имеют тенденцию образовывать полярные структуры.

Один является «хорошим», другой - «плохим», один - любящим, другой - ненавидящим и

так далее. По своим исходным характеристикам, аффекты являются примитивными, архаичными, подобными извержению вулкана. Они быстро рассеиваются или уступают

место противоположному аффекту в зависимости от меняющихся условий окружающей

среды. Негативные аффекты, связанные с агрессией, ведут к фрагментации психики

(диссоциации), в то время как позитивные аффекты и состояние покоя, возникающие, когда мать адекватна в исполнении своей роли посредника между ребенком и внешним

миром, интегрируют фрагменты психики и восстанавливают гомео-статический баланс.

В первые годы жизни ребенка механизмы, регулирующие его взаимодействие с

окружающим миром и впоследствии развивающиеся в систему эго, целиком

сосредоточены в материнском «я-объекте», функционирующем как некий внутренний

орган, который служит для переработки (метаболизации) переживаний младенца.

Посредством эм-патии мать чувствует возбуждение и тревогу младенца, поддерживает и

успокаивает его, именует чувственные состояния и придает им форму, восстанавливая, таким образом, гомеостатический баланс. По мере того как это повторяется вновь и вновь

в течение достаточно долгого времени, психика младенца становится все более

дифференцированной,

он начинает справляться со своими аффектами самостоятельно, то есть появляется эго, способное вынести сильные аффекты и выдержать конфликтующие эмоции. Однако до

тех пор, пока этого не произошло, внутренние репрезентации себя и внешних объектов у

младенца остаются расщепленными, архаичными и типичными (архети-пическими).

Архетипические внутренние объекты обладают качеством нуминозности, они подавляют

и являются мифологичными. Они представлены в психике как антиномии или

противоположности, которые постепенно объединяются в пары в сфере бессознательного, благостные и ужасающие одновременно; примером такой пары противоположностей

служит образ Хорошей Матери, выступающей в «тандеме » с образом Ужасной Матери.

Среди множества такого рода coincidenta oppositora* бессознательного можно выделить

один центральный архетип, который, по-видимому, символизирует сам принцип единства

среди всех антиномичных элементов психики и который задействован в динамике их

«вулканической» активности. Этим центральным организующим элементом коллективной

психики является, согласно терминологии Юнга, архетип Самости, обладающий как

светлыми, так и темными сторонами. Этот архетип обладает свойством экстраординарной

нуминозности, встреча с ним может быть сопряжена как со спасением, так и с гибелью, в

зависимости от того, какой стороной Самость обращена к переживающему эго. Самость

как «единство единств» символизирует образ Бога в человеческой душе, хотя Бог, воплощенный в Самости, является примитивным, mysterium tremendum**', божеством, подобно Яхве Ветхого завета, совмещающим в себе и любовь и ненависть. Целостная

Самость не может быть актуализирована до тех пор, пока не развито эго, однако, если

констелляция этого архетипа произошла, он становится своего рода «опорой, основанием

» для эго и направляет эго в ритмичном процессе реализации врожденного потенциала


личности индивида. Майкл Фордэм (Michael Fordham, 1976) назвал этот процесс «циклом

деинтегра-ции/реинтеграции Самости ».

Нормальное, здоровое развитие ребенка определяется процессом гуманизации и

постепенной интеграции архе-типических противоположностей, составляющих Самость,

* Совпадение противоположностей (лат.) ** Ужасающая тайна (лат.) в ходе которого младенец, а позже маленький ребенок, научается справляться с

переносимыми переживаниями фрустрации (или ненависти) в контексте достаточно

благоприятных (но не идеальных) первичных отношений. В этом случае безжалостная

агрессия ребенка не разрушает объект, и он может справиться с чувством вины, преодолеть, согласно Кляйн, «депрессивную позицию». Однако если ребенок пережил

психическую травму, то есть был поставлен перед лицом непереносимых переживаний, связанных с объектным миром,- негативная сторона Самости остается архаичной, не

персонифицированной. Внутренний мир остается под угрозой дьявольских, нечеловеческих фигур. Агрессивные, деструктивные энергии - изначально необходимые

для адаптации во внешнем мире и для здоровой защиты от токсичных «не-я»-объектов

-теперь направлены во внутренний мир. Эта ситуация чревата травматизаци-ей теперь уже

со стороны внутренних объектов, несмотря на то, что внешняя травматическая ситуация

уже давно завершилась.

Теперь мы обратимся ко второму случаю, который иллюстрирует ситуацию внутренней

травматизации.

Миссис Y и мужчина с ружьем

Миссис Y, привлекательная, милая, профессионально состоявшаяся разведенная

женщина, чуть старше 50 лет, искала помощи психоаналитика в связи с генерализованной

депрессией и проблемами в отношениях. Проблема ее состояла в том, что некая часть ее

самой была изолирована, не принимала участия в отношениях, и это вызывало у нее

подспудное чувство одиночества. В ходе предыдущего курса терапии она узнала, что

корни этой «шизоидной » проблемы спрятаны где-то глубоко в ее детстве, о котором у нее

почти не было светлых, счастливых воспоминаний. Как следовало из ее рассказа о своей

жизни, ситуацию в ее родительской семье можно было бы охарактеризовать как

эмоциональную нищету на фоне материального сверхблагополучия и роскоши. Ее

нарциссическая мать, симбиоти-чески привязанная к своему первенцу, трехлетнему сыну, страдающему серьезным заболеванием мозга, уделяла мало внимания пациентке или не

уделяла вовсе - между ними почти никогда не было физического контакта, за

исключением ситуаций формального выражения чувств и обучения правилам гигиены.

Младшая сестра пациентки родилась,

когда ей было 2 года. Как бы там ни было, эмоциональная жизнь миссис Y, среднего

ребенка в этой семье, восполнялась в отношениях с непрерывно сменявшимися няньками

и воспитателями. Она вспоминала себя плачущей, приходившей в ярость, плюющейся, бунтующей против них. Ничего подобного никогда не происходило между ней и ее

матерью. Мать была «неприкасаемой», отстраненной, привязанной к брату, младшей

сестре или к отцу. В повторяющемся детском кошмаре пациентке снилось, что ее мать

безучастно наблюдает с балкона, как грузовик, развозящий белье из прачечной, сбивает и

переезжает ее на подъездной дороге, ведущей к дому.


Отец пациентки, которым она восхищалась, был всецело погружен в свой бизнес.

Казалось, что он отдает предпочтение ее младшей сестре, которая была также любимицей

матери; в остальном он оставался вовлеченным в орбиту, центром которой была

нарциссическая контролирующая мать пациентки. Несмотря на то, что отец заботился о

пациентке, когда она была больна, и оставался с ней на некоторое время наедине, его она

тоже порой ненавидела, и это повергало ее в ужас. Когда миссис Y было 8 лет, у ее отца

открылось тяжелое хроническое заболевание, уложившее его в постель на шесть лет и

ставшее причиной его смерти. В течение всех этих лет пациентка опасалась обеспокоить

своего прикованного к постели отца. Переживания, связанные с его смертью, и даже сам

факт его болезни отрицались. Результатом этих коллизий явилось то, что в детстве у

пациентки не было возможности сообщать родителям о своих потребностях и чувствах.

Не иметь в детстве возможности выразить свои потребности родителям или тем, кто их

замещает,- это все равно, что не иметь детства вовсе. Именно это случилось с миссис Y.

Она удалилась в мир бессознательных фантазий, убежденная в том, что какой-то

необъяснимый «изъян » обрек ее на отчаяние в этом мире. По непонятным для нее

причинам она все время ощущала чувство стыда и, несмотря на постоянные усилия

доставить приятное другим людям, хотя бы своими школьными успехами, она никого не

сделала счастливым.

В случае подобной «кумулятивной травмы» детства естественная анестезия делает

пациента неспособным вспомнить какое-то конкретное травматическое событие - в

анализе эти пациенты кажутся малоэмоциональными. Таким был случай миссис Y. Мы

говорили об уело-

виях депривации ее детства, но не могли исследовать этот вопрос эмпирически. Мой опыт

показывает, что до тех пор, пока какой-то аспект ранней травматической ситуации не

проявится в отношениях переноса, ни пациент, ни аналитик не имеют доступа к

эмоциональному компоненту реальной проблемы. Как раз о таком моменте я и хочу

рассказать.

Однажды, находясь в доме своей матери, миссис Y нашла несколько старых кинопленок, которые были отсняты, когда ей было 2 года. Просматривая одну из этих пленок, запечатлевшую семейный праздник, пациентка увидела себя, крошечную тощую

двухлетнюю девочку, с плачем отчаяния перебегающую от одной пары ног к другой. Ее

взгляд умолял о помощи; отвергнутая, она устремлялась с мольбой к другой паре ног, пока, наконец, к ней, обуреваемой горем и яростью, не подошла нянька и не уволокла ее, кричащую и отбрыкивающуюся прочь. На следующий день она рассказала об этом во

время сеанса в своей обычной бесстрастной манере, но юмор и сарказм скрывали ее

грусть. Казалось, что в глубине души она очень опечалена.

Стараясь использовать эту ситуацию, в которой случайно открылся доступ к ее сильным

чувствам, связанным с детством, я предложил ей провести особенный сеанс, который мы

посвятили бы совместному просмотру этой пленки. Мое предложение понравилось ей и в

то же время смутило ее (она никогда не слышала о подобных вещах в терапии). Уверяя

меня, что она никогда бы не посмела покуситься на мое время, прося о подобной услуге, приводя множество доводов в пользу того, что для нее было бы чересчур просить меня об

этом и т. д., она, тем не менее, согласилась с этим предложением, и мы договорились о

дополнительном «киносеансе ». Как и ожидалось, эта новая ситуация была в некоторой

степени неловкой как для пациентки, так и для меня. Однако после того, как мы немного

пошутили и посмеялись над нашей взаимной неловкостью, она смогла расслабиться, мы

стали говорить о людях, появившихся на экране, постепенно приближаясь к эпизоду, о


котором она говорила на предыдущем сеансе. И вот мы вместе стали свидетелями

ужасной драмы, запечатленной на кинопленке около 55 лет назад. Мы просмотрели эту

часть фильма еще раз, и во время повторного просмотра миссис Y начала плакать. Я

обнаружил, что и мои глаза полны слез, но эти слезы, как мне показалось, остались

незамечены пациенткой. Самообла-

дание довольно быстро вернулось к миссис Y, однако тут же она вновь разразилась

слезами.

Мы переживали вместе подлинное горе и сочувствие ее детскому <<я », пребывавшему в

отчаянии; ее борьбу за восстановление самообладания, которая сопровождалась

самоуничижительными репликами о «слабости» и «истерии », и ее неловкими попытками

убедить меня в том, что с ней все в прядке и все скоро пройдет.

На следующем сеансе, после долгого, неловкого молчания, мы приступили к обсуждению

того, что произошло. «Вы стали просто человеком в прошлый раз,- сказала она.-До того, как вы предложили просмотреть вместе этот фильм и я увидела ваши слезы, я старалась

держать вас на порядочной дистанции. Моей первой реакцией была мысль: «Боже мой, я

не хотела... так огорчить вас. Простите меня, это никогда больше не повторится!» Будто

волновать вас каким-либо образом является чем-то недопустимым и ужасным. Однако в

глубине души это сильно тронуло меня и было приятно. Вы были таким человечным. Я не

могла справиться с моими переживаниями,- продолжала она,- вновь и вновь я повторяла

себе: «Ты растрогала его! Ты растрогала его! Он не равнодушен и заботится о тебе!» Это

было очень волнующее переживание. Я никогда не забуду этот сеанс! Это было похоже на

начало чего-то нового. Все мои защиты были отброшены. Я проснулась поздно ночью и

сделала запись об этом в свой дневник ».

Однако миссис Y записала и содержание тревожного сновидения, приснившегося ей той

же самой ночью. В нем появляется жуткая, зловещая фигура мужчины. Его образ был

знаком нам по предыдущим сновидениям пациентки. Далее я привожу описание ее

сновидения.

На фоне мрачного пейзажа появляются неясные мужские фигуры, скрывающиеся в тени.

Цвета приглушены, все в коричневых тонах. Здесь должна состояться долгожданная

радостная встреча двух женщин. Возможно, это две сестры, долгое время бывшие в

разлуке. Я нахожусь в холле, над которым возвышается балкон с ведущими к нему с двух

сторон лестницами, в приподнятом настроении радостного ожидания. В холле появляется

первая женщина. На ней костюм невероятного ярко-салатового цвета. Вдруг какая-то

неясная фигура мужчины выпрыгивает из-за портьеры и стреляет ей в лицо из ружья!

Женщина падает, ярко-зеленый цвет костюма и красный - крови оказывают шокирующее

воздействие. Другая

женщина, полная желания встретиться со своей сестрой, появляется слева, на балконе.

Она одета в ярко-красное. Она наклоняется, стоя на балконе, и видит тело - зеленое с

красным. Она чрезвычайно потрясена, она испытывает сильнейшее горе. Ее начинает

рвать: целые потоки красной крови выливаются из нее, потом она падает на спину.

Ужас и отвращение были основной реакцией пациентки на этот сон. Она не могла

истолковать его в свете переживаний, которые она испытала на предыдущем сеансе, хотя

она и предполагала, что сон и эти переживания каким-то образом связаны друг с другом.

Я начал работу над этим сном, спросив пациентку о ее ассоциациях по поводу образа

радостного воссоединения двух сестер и чувств, связанных с этим образом. Однако


ничего не пришло ей в голову. Подозревая, что она избегает чувства «единения >> в

переносе, которое возникло на предыдущем сеансе, я высказал вслух свое предположение

о том, что ей, возможно, трудно позволить себе испытывать чувства ко мне, проявившиеся

во время предыдущего сеанса, или даже принять их в свое внутреннее пространство. Что

это и составляет сильный конфликт, в котором она сейчас находится. Она покрылась

краской смущения и согласилась со мной, что это похоже на правду. Затем она

попыталась войти в контакт с той своей частью, которая уничтожала эти чувства, с

презрением отвергая их (мужчина, стреляющий из ружья). Пугающий голос, принадлежащий этой части, порой обращался к ней с фразами, в которых звучала

негативная интонация: «Все это полная чушь - его чувства не настоящие - это всего лишь

трюкачество - в конце концов, вас связывают только деловые отношения - он провожает

тебя и приглашает в свой кабинет следующего пациента, проделывая с ним те же самые

стандартные процедуры».

Потом появились новые ассоциации. Жестокость мужчины из сновидения, стреляющего в

лицо надежде на воссоединение, напомнила ей другого мужчину, которого она видела во

сне, приснившемся ей в прошлом году. Этот мужчина убивал какое-то первобытное, похожее на осьминога создание, которое также старалось вступить в контакт.

Обстановка с лестницами и балконом напомнила ей картину Рубенса «Избиение

младенцев >>, изображающую, как по приказу царя Ирода, который пытался уничтожить

родившегося Христа, солдаты уничтожают всех младенцев

младше двух лет. Всякий раз ее охватывал ужас, когда она слышала об этом библейском

сюжете или видела картину Рубенса, и это отчасти портило ее общее впечатление об

истории рождения Христа.

Кроме того, она отметила, что зеленый и красный являются взаимодополняющими

цветами: если вы закроете глаза, после того как посмотрите в течение некоторого времени

на один из них, то вашему внутреннему взору предстанет его дополнение.

И, наконец, она припомнила, что в детстве у нее были ярко-рыжие волосы и что ее мать

запрещала ей носить одежду красного цвета.

Я забыл содержание ее давнишнего сновидения, о котором она упомянула, поэтому я

сверился со своими записями. Сон относился к периоду, имевшему место примерно шесть

месяцев назад. Тогда пациентка встретила интересного мужчину и была эмоционально и

сексуально увлечена им. В тот момент мы не проработали это сновидение, однако в своих

записях я нашел упоминание о сильных надеждах пациентки, которые она связывала с

этими отношениями, а также о ее восторге по поводу воспламенившихся вновь

сексуальных чувств. В ночь, последовавшую после первого свидания с новым знакомым, ей и приснился этот сон об осьминоге, описание которого я привожу: Я лежу в своей детской кроватке. Мне приснился кошмар, и я кричу от страха. Я слышу

очень слабый шепот, говорящий мне, что мои крики слышны какому-то человеку. Меня

охватывает неодолимое чувство вины из-за того, что я разбудила кого-то или

побеспокоила своим криком. Затем каким-то образом связанный с этой сценой, откуда-то

обрушивается огромный мусорный бак. В этом баке находится подобное слизняку

существо, вроде осьминога. В первый момент я чувствую отвращение к этой твари, однако потом начинаю играть с ним. Я отбрасываю крышку бака, и снаружи появляются

его щупальца, которыми он, играя как котенок, дотрагивается до карандаша, который я

держу в своих руках. В этот момент появляются двое мужчин. На одном из них - темные


очки с зеркальными стеклами. Этот мужчина снимает свои очки и размалывает стекла на

мелкие кусочки. После этого он начинает скармливать битое стекло осьминогу, и

осьминог умирает долгой, мучительной смертью. Меня пугает такая жестокость. Я

поворачиваюсь спиной к этому мужчине.

Интерпретация и теоретический комментарий

Итак, в этом случае мы имеем два важных аффективно заряженных события из жизни

миссис Y. Одно - в контексте отношений переноса, другое - связанное с ее новым другом.

Эти события вызвали реакцию бессознательного, выразившуюся в двух драматических

образах. Выстрел из ружья в лицо женщине, одетой в зеленый костюм, ищущей

воссоединения с сестрой после долгой разлуки, с одной стороны, и образ мужчины, кормящего осьминога битым стеклом, с другой. Как отметила пациентка, сон про выстрел

из ружья настолько ужаснул ее, что она чувствовала себя в оцепенении и с большим

трудом смогла припомнить содержание предыдущего сеанса. Другими словами, сон сам

по себе был травматическим событием, и результат его воздействия был подобен эффекту

травматического события в реальной жизни,- речь идет о диссоциации аффекта. Это было

похоже на повторную травматизацию фантазией. Однако меня заинтересовало, почему

сновидение причинило ей эту травму.

Аспекты развития

Для того, чтобы выяснить это, мы должны вернуться к детству пациентки. На основании

просмотра фильма и работы с воспоминаниями мы пришли к пониманию того, что ее

потребность в зависимости отвергалась. Так как детство, по определению, является

периодом зависимости, то это означает, что пациентка была вынуждена постоянно

стыдиться своих потребностей, все время испытывать фрустрацию, которая приводила к

вспышкам ярости. Однако, поскольку и это было неприемлемым, во внутреннем мире

пациентки произошел раскол, в результате которого ярость, направленная на ее

отвергающих родителей, теперь использовалась для вытеснения своих собственных

потребностей, которые даже для нее самой стали невыносимыми.

Таким образом, агрессивные энергии психики были обращены внутрь на любые аспекты

зависимости, благодаря чему внутреннее пространство пациентки теперь

характеризовалось постоянной аутоагрессией, направленной на свои собственные

потребности. Эти внутренние атаки ярости стали тем, что Бион (Bion, 1959) назвал

«атакой на связь ». Так действуют архетипические агрессивные энергии, бушующие в

психике, разделяющие ее для того, чтобы предохранить эго от переживания невыносимой

боли.

В том случае, когда источник атаки на связь находится во внутреннем мире, процессы

символической интеграции

становятся невозможными. Психика не в состоянии переработать свой собственный опыт

и придать ему смысл. Именно это имел в виду Винникотт (Winnicott, 1965:145), когда

говорил о том, что тяжелая травма не может быть переработана в сфере символического

или в рамках иллюзии детского всемогущества. Сновидения солдат, испытывавших

острую психическую травму во время боевых действий, иллюстрируют эту проблему.

Примером такой травматической ситуации может послужить эпизод, когда солдат дает

своему приятелю, с которым он сидит в одном окопе, прикурить, и вдруг в этот самый

момент вражеский снайпер буквально сносит тому голову. Ночные кошмары солдат

являются навязчивым переживанием травматической ситуации в чистом виде (см. Wilmer, 1986). Психика не в состоянии сразу подвергнуть символизации такие невыносимые

события, это становится возможным лишь через какой-то, довольно продолжительный, период времени. Постепенно, по мере того как травматическая ситуация рассказана и

пересказана, в сновидениях начинается процесс символизации, который, в конечном

счете, завершает процесс переработки травмы. Однако в случае длительной детской

травмы неизбежно актуализируется система архаичных защитных механизмов, которая

разрушает архитектуру внутреннего психологического мира. Переживание утрачивает

смысл. Мысли и образы отделяются от аффекта. Это приводит к состоянию, которое

МакДугал (McDougall, 1985) назвал «алекси-тимия », что означает «отсутствие слов для

чувств ».

По аналогии мы можем уподобить этот процесс действию электрических

предохранителей, пробок в счетчиках. Если электрическая цепь испытывает перегрузки, т.

е. сила

|тока настолько велика, что провода могут перегореть, тогда срабатывает предохранитель, и связь с внешним миром прерывается. Однако процесс, происходящий в психике, более

сложен, в силу того, что существует два источника энергии - из внешнего мира и из

внутреннего мира бессознательного. Поэтому в случае перегрузки «предохранитель»

блокирует оба этих источника. Индивид должен быть защищен как от опасной

стимуляции внешнего мира, так и от своих собственных глубинных потребностей и

желаний.

Стыд и аутоагрессия

По мере того как я интерпретировал этот материал, я начал понимать, что мое

предложение провести особенный сеанс и мои слезы сострадания во время просмотра

фильма

открыли, в переносе, бессознательное чувство стыда пациентки - уровень потребностей и

желаний, до этого недоступный для анализа. Она испытала в первый момент глубокое

чувство стыда из-за того, что «расстроила » меня, проявив свои «плохие » (в силу того, что они были связаны с истинными потребностями) печальные переживания. Глубокое

чувство стыда, которое испытала пациентка, оказалось ассоциативно связано с

переживаниями из сновидения об осьминоге, где она чувствовала неловкость (из-за того, что может быть кем-то услышана) и вину (из-за того, что могла побеспокоить кого-то

своими криками). Однако интенсивность чувства стыда пациентки несколько снизилась

ввиду моего непроизвольного проявления чувств (слезы), ей стало легче переносить ее

собственное «плохое » состояние уязвимости и незащищенности.

Тем не менее, это не прошло ей даром, и здесь сновидения предоставляют нам более

полную картину ее внутреннего психического состояния. По-видимому, некой очень

важной внутренней фигуре, связанной с ее стыдом, не понравилось то, что чувство

уязвимости оказалось на поверхности, возможно, она ошибочно интерпретировала это как

признак постоянно повторяющейся травматизации. Другими словами, можно

предположить, что чувства и желания, связанные с переживаниями уязвимости и

незащищенности, обычно предшествовали травматическим эпизодам, случавшимся в

детстве пациентки; и вот теперь, пятьдесят пять лет спустя, эти переживания служат

своего рода предупреждением для стража с ружьем: «Внимание! Травматическая

ситуация может повториться!».


Итак, принимая во внимание, что «убийство» в этих сновидениях означает уничтожение

осознания или тотальную диссоциацию, мы видим, что психика травмированных людей

не в состоянии вынести риска повторной травматизации той части «я », которая

репрезентирует чувства уязвимости и незащищенности. По-видимому, такое «убийство »

и произошло в первоначальной травматической ситуации, и теперь при риске

возникновения ситуации, подобной исходной, психике любой ценой необходимо избежать

унизительного чувства стыда. Однако цена, которая должна быть уплачена, слишком

высока - это уход от реальности, от ее потенциально «благотворного» влияния. В этой

ситуации поведение системы самосохранения кажется безумием.

Функционируя подобно иммунной системе организма, система самосохранения активно

атакует объекты,кото-

рые опознаются как «чужеродные» или «опасные».Части переживания, содержащие

чувства уязвимости и незащищенности, рассматриваются как «опасные» элементы и, соответственно, подвергаются атаке. Эти атаки предназначены для того, чтобы разрушить

надежды на установление реальных объектных отношений и погрузить пациента еще

глубже в мир фантазий. Точно так же, как иммунная система может ошибочно атаковать

тот самый организм, который она призвана защищать (аутоиммунное расстройство), так и

система самосохранения может превратиться в «систему саморазрушения », ввергнуть

внутренний мир в кошмар преследования и аутоагрессии.

Как сновидение о выстреле из ружья, так и ассоциативно связанное с ним сновидение об

осьминоге, служат ярким выражением страданий пациентки от губительной аутоагрессии

каждый раз, когда она предпринимает попытку установить отношения с объектом из

реального мира в надежде удовлетворить свои истинные потребности. Видимо, многие

аналитики интерпретировали бы некоторые образы этих сновидений как «интроекцию

агрессора » (хотя в нашем случае агрессоров было несколько) или даже как интроекцию

материнского садизма или «негативного ани-муса ». Однако более правильно было бы

утверждать, что фигуры этих злобных убийц, скорее всего, представляют мифологический

уровень переживания пациенткой чувства стыда. Полученный в итоге образ является

архети-пическим внутренним объектом - аспектом внутреннего мира, который может

быть понят адекватно только с точки зрения концепции архетипов.

В сновидении со стрелком из ружья сюжет долгожданного воссоединения двух женщин, символизировавший возрождение надежды на установление контакта, повод к чему

возник в контексте отношений переноса, я склонен интерпретировать как

комплиментарные аспекты ее женской самоидентичности. Зеленый цвет - цвет

растительного мира, красный - цвет крови, и тот и другой являются символами жизненной

энергии. Сновидение говорит нам, что они принадлежат друг другу, но прежде были

разлучены (ранняя сепарация от матери во младенчестве?). Это воссоединение, согласно

сюжету сновидения, должно состояться в пространстве, организация которого напоминает

матку, материнское лоно (два лестничных марша и балкон), что, предположительно, указывает на установление материнского контенирующего аспекта в отношениях перено-

са. Реакция со стороны бессознательного на долгожданное восстановление этой связи

шокирует - «убийство » фигуры, символизирующей незащищенную часть, которая ищет

контакта (женщина в зеленом).

Эта тема уже звучит в ассоциациях о Рождестве по поводу зеленого и красного цветов из

ее сновидения (убиение младенцев царем Иродом): едва народившаяся новая жизнь

уничтожена тираническим маскулинным «правящим принципом», который не может


допустить угрозы своему всемогущему контролю со стороны чудесного Дитя Света.

Аналогично, в сновидении про осьминога (также приснившегося в преддверии новых, обнадеживающих отношений) существо из мусорного бака, символизирующее

беззащитную, архаичную, «отвратительную»часть «я» пациентки, играя, как котенок, ищет контакта. И опять это является отчетливым сигналом для садистической мужской

фигуры, образ которой не заставляет себя долго ждать и появляется в кульминационный

момент, неся с собой смерть и «травматически » завершая процесс поиска контакта.

Интересно, что он делает это при помощи стекла разбитых «поляризующих» линз -

остатков очковых стекол, которые позволяли ему смотреть «вовне », но никому не

позволяли заглянуть «внутрь». Имея в виду то, что сознание буквально означает

«совместное знание, знание вместе с другими», наш убийца осьминогов, видимо, представляет некий аспект психики, направленный против сознания. Сновидица

отворачивается от этой сцены, т. е. отделяет себя, диссоциирует от этого внутреннего

процесса насилия. Она не может «смотреть на » это.

Травма и навязчивое повторение

Нет ничего удивительного в том, что для миссис Y, психика которой скрывала такую

ужасающую садистическую фигуру, было довольно трудно продолжать отношения со

своим новым другом после романтического вечера, который они провели вдвоем, несмотря на его интерес к ней. Она обнаружила в себе очень сильное сопротивление, которое не могла объяснить рационально. Как показало наше совместное исследование, это было сопротивление тому, чтобы вновь испытать сокрушительное чувство стыда, берущее свое начало в ее «забытой » детской травматической ситуации. Было похоже на

то, что ее психика припомнила некое похожее немыслимое событие из далекого

прошлого.

Читатель отметит, что тревога относительно опасностей, которыми чреваты надежды на

новую жизнь или отношения, по-видимому, является той же установкой, в соответствии с

которой действует внутренняя фигура «терминатора » во внутреннем мире пациентки.

Другими словами, убивая свою собственную надежду, пациентка находится во власти

паттерна «идентификации с агрессором» - она как будто «одержима» им. Таким образом, преследующий, охваченный тревогой внутренний мир травмы воспроизводит себя в

событиях внешней жизни, и человек, страдающий от последствий травмы, «приговорен» к

повторению паттернов саморазрушительного поведения.

Такова опустошающая природа цикла, по которому водит травма, и сопротивления, которое травма привносит в психотерапию. По мере того как миссис Y и я работали над ее

«травматическим комплексом», мы вновь и вновь проходили весь цикл сменяющих друг

друга надежды, уязвимости, страха, стыда и аутоагрессии, которые всегда приводили к

предсказуемым, повторяющимся приступам депрессии. Каждый раз, когда она

переживала моменты интимности или личной вовлеченности, ее демон нашептывал ей, что все это будет отнято у нее, что она не заслужила этого, что она воровка и мошенница

и вскоре будет подвергнута наказанию и унижена. К счастью, мы смогли проработать этот

повторяющийся паттерн в рамках наших отношений переноса/контрпереноса. Анализируя

перемены настроения во время сеанса, мы смогли «застигнуть » этого демона за его

проделками.

Без участия сознания в процессе проработки травматического опыта внутренний мир

травмы, его архетипичес-кие защитные процессы отображаются в событиях «внешней »

жизни пациента в виде навязчивого повторения. Фрейд справедливо назвал этот паттерн

демоническим. Используя терминологию Юнга, мы могли бы сказать, что так как в


исходной травматической ситуации само существование личности поставлено под угрозу, то в памяти индивида она сохраняется не в формах личностного опыта, а в демонической

архетипической форме. Этот коллективный или магический уровень бессознательного не

может быть ассимилирован эго, прежде чем не будет вовлечен, воплощен (incarnated) в

межличностном взаимодействии.

Формы, в которых существует этот архетипический динамизм, эго интерпретирует не

иначе как повторную

травматизацию. Другими словами, для того, чтобы внутренняя система была

«разблокирована», непрерывно продолжающееся бессознательное повторение

травматизации во внутреннем мире должно стать реальным опытом с объектом из

внешнего мира.

Именно по этой причине тщательная проработка динамики отношений

переноса/контрпереноса представляется такой важной в работе с тяжелой травмой.

Пациент стремится к установлению контакта с аналитиком, он хочет положиться на него, изменить свою ситуацию к лучшему, отказавшись от «услуг» системы самосохранения.

Однако эта система сама по себе является гораздо более мощной, по крайней мере, на

первых этапах анализа, чем эго, поэтому пациент непреднамеренно сопротивляется тому

самому процессу восстановления спонтанности и чувства жизненности, к которому он

вроде бы так стремится. Было бы серьезной ошибкой со стороны терапевта возложить всю

тяжесть ответственности за это сопротивление на пациента - не только технически, но и с

точки зрения структуры психодинамики. Пациент уже чувствует себя осужденным за

некую не поддающуюся определению «плохость », находящуюся внутри него. Поэтому

интерпретации, делающие акцент на «отреагировании » (acting out) пациента или на

избегании им ответственности, всего лишь возвращают пациента к переживанию неудачи.

Во многих отношениях сопротивление терапевтическому процессу происходит не на

уровне функционирования эго, и сопротивляются, собственно, не пациенты. Более

правильно было бы представить себе психику пациентов как поле битвы, на котором

разыгрывается сражение между титаническими силами диссоциации и интеграции за

обладание травмированным духом индивида. Конечно, пациент должен стать более

ответственным и сознательным по отношению к своим тираничным защитам, но его

осознание должно заключать в себе и смиренное понимание того, что архетипические

защиты являются куда как более мощными, чем эго.

Именно доминирование архетипической системы защитных механизмов объясняет тот

факт, что «негативная терапевтическая » реакция так часто встречается в нашей работе с

этими пациентами. Мы должны помнить, что в отличие от обычных аналитических

пациентов для индивида, отягощенного диссоциированным травматическим опытом, интеграция или «целостность» воспринимается сначала как самое худшее, что только

можно вообразить.

Когда подавленный аффект или травматогенное переживание впервые становятся

осознанными, у этих пациентов не происходит увеличения энергетического потенциала

или улучшения функционирования. Напротив, они погружаются в оцепенение, отреагируют, их внутренний мир расщепляется, они дают соматические реакции, злоупотребляют психоактивными веществами. Само их существование в качестве связных

«я » зависит от примитивных диссоциативных маневров, которые сопротивляются

интеграции травмы и ассоциированных с ней аффектов, вплоть до того, что эго пациента

может подвергнуться разделению на фрагментарные личности. Следовательно, в

аналитической работе с этими пациентами должны быть использованы более «мягкие»


техники, чем обычные интерпретации и реконструкции, которые мы привычно

рассматриваем как ведущие к изменениям. Много внимания должно быть уделено как

созданию безопасного физического пространства, так и безопасной межличностной

атмосферы, в которых материал сновидений и фантазий может проявиться и быть

проработан в более открытой и игровой манере, чем это позволяют обычные

аналитические интерпретации. Все формы так называемой «арттерапии» оказываются

чрезвычайно эффективными, поскольку позволяют вскрыть травматический аффект

быстрее, чем одно только вербальное исследование.

Торе и процесс проработки

Возвращаясь к нашему случаю, было бы интересно отметить, что не диссоциативная

реакция (как это имело место в сновидении об осьминоге - поворот спиной), а чувство

острого горя было главным в сновидении о стрелке из ружья. В этом сновидении

женщина в красном (очевидно, фигура, с которой идентифицировала себя сновидица), являясь свидетелем убийства своей подруги, переживала горе по несостоявшемуся

воссоединению. Если мы примем во внимание то, что Масуд Хан (Masud Khan, 1983: 47) обозначил как «пространственный потенциал сновидения по отношению к

самовосприятию », мы можем предположить, что горе, пережитое пациенткой во сне, есть

проявление скорби, испытанной в тех детских ситуациях, когда ее потребности оставались

неудовлетворенными или не находили отклика. Теперь же, когда позитивные чувства в

переносе вдохновили ее приоткрыть завесу над этими переживаниями, она смогла

«увидеть» их и работать с

ними. Фактически, ее горе объединяло надежду предвосхищения и отчаянное

разочарование от потери. Обе стороны архетипа - «разрыв» и «соединение» - сошлись

вместе под сводом символического повествования сновидения. Это является важным

напоминанием об исцеляющем действии сновидческого переживания. Неспособность

горевать является наиболее красноречивым симптомом, свидетельствующим о ранней

детской травме пациента. Обычно для того, чтобы горевать, требуется наличие

идеализированного «я-объекта », с которым маленький ребенок идентифицируется и

сливается, который является центром первого переживания ребенком чувства

всемогущества. Впоследствии значимость этой структуры уменьшается благодаря

ситуациям, в которых мать демонстрирует, по Кохуту (Kohut, 1971: 64), «переносимые

неудачи в эмпатии ». Согласно Кохуту, в процессе горевания простраивается внутренняя

психическая структура и происходит очеловечивание архетипического мира. Если

ребенок никогда не имел опыта переживания этого эмпатически индуцированного объекта

или его переживание было неадекватным, то во внутреннем мире ребенка продолжают

доминировать идеализированные и принявшие дьявольскую форму (diabolized) архаичные

фигуры, которые мы видели в этой главе. В своем архетипическом виде они заменяют

собой эго-структуры, которые при другом ходе развития были бы консолидированы.

В предыдущих двух случаях дьявольская фигура появлялась как истинный посланец

смерти, предпринимая попытку уничтожить сновидческое эго или объект идентификации.

В таком виде эта фигура, по-видимому, представляет собой воистину искажающий

(perverse) фактор в психической жизни. Труднопреодолимое сопротивление

психотерапии, любой форме личностных изменений и роста, проявлению витальных сил -

все это обусловлено де-зинтегративной активностью зловещей фигуры. Хотя я и не вижу

необходимости во введении конструкта «инстинкт смерти », я убежден, что Фрейд и

Кляйн имели в виду именно этот дьявольский фактор психики, когда они разрабатывали

концепцию интрапсихических сил,направленных против жизни (Танатос), и «навязчивого

повторения», движущей силой которого эти силы являются (см. Freud, 1926).


Было бы не совсем верно приписывать юнговской «Тени » архаичные разрушительные

энергии этой фигуры - во всяком случае, это не совсем соответствует взглядам

«второе я » (alter-personality) связного эго, отторгнутое в процессе принятия и

утверждения индивидом норм морали, а позже интегрированное в интересах

«целостности» личности. Несомненно, эта фигура принадлежит к более примитивному

уровню развития эго и аналогична «архети-пической Тени » Юнга или «волшебному

демону, обладающему непостижимыми силами » (Jung, 1916: para. 153)*. Пожалуй, эта

фигура, чьи жестокие убийственные действия приводят к дезинтеграции психики, ближе

всего к воплощенному в личности злому началу (incarnate evil in personality) - к темной

стороне Божества или Самости.

Эта дьявольская фигура достигает своих целей, не столько убивая, сколько инкапсулируя

и изолируя некую часть психики. Наш следующий случай иллюстрирует эту роль

внутреннего демона. Таким образом обеспечивается защита от повторного насилия над

относительно «невинной » частью личности, которая укрывается за прочными стенами.

Теперь наш демон предстает в обличье Трикстера и, преследуя свои цели, соблазняет эго, вовлекая индивида в аддиктивные паттерны поведения и другие виды девиант-ной

неконструктивной деятельности, которые вызывают разнообразные «измененные

состояния сознания». Персонифицируя регрессивные тенденции психики, наш демон

воистину всецело занят «поиском забвения ». Он становится внутренним голосом, совращающим эго к обжорству, злоупотреблению психоактивными веществами, в том

числе алкоголем, уводит прочь от борьбы во внешнем мире.

Мэри и демон обжорства

Юнг однажды сказал, что «навязчивое повторение есть самая большая загадка

человеческой жизни» (Jung, 1955: para. 151),- имея в виду силы психики, не

подконтрольные воле, формирующие мотивы и варьирующиеся от умеренного интереса

до одержимости дьявольским духом. Фрейд также находился под глубоким впечатлением

от «сверхъестественной » силы, которую он назвал «навязчивым повторением », силы, представляющей универсальную деструктивную тенденцию психики тех пациентов, которые оказывали наибольшее сопротивление терапии (см. Freud,

* В рус. издании: «колдовской демон», производящий по большей части жуткое

впечатление» (Юнг К.Г. Психология бессознательного. М.: Канон, 1994, с. 143).

1919:238). В случае Мэри мы займемся исследованием мира компульсивной болезненной

зависимости и рассмотрим, как дьявольская фигура, уже появлявшаяся в предыдущих

двух случаях, возникает в виде соблазняющего «демона обжорства » и в образе

дьявольского «доктора », который увлекает эго пациентки в забвение, анестезируя ее

чувства.

Мэри, женщина средних лет, католичка, страдающая от избыточного веса, обратилась ко

мне за помощью в тот момент, когда неизлечимая болезнь ее матери вступила в

финальную стадию. Кроме горя, которое она испытывала в связи с неизбежной потерей, Мэри жаловалась на охватывающее ее отчаянное одиночество, усугублявшееся тем, что

она называла «безудержным обжорством ». Также она была обеспокоена тем фактом, что

у нее не было сексуального опыта, и тем, что, на самом деле, она не испытывала

сексуального желания, по крайней мере, осознанного.


Ее внешность была простой и грубоватой, но без изъянов; она обладала острым, хотя и

обесценивающим, чувством юмора. Я сразу же почувствовал к ней расположение. Мэри

была по профессии детской медсестрой, довольно опытной и компетентной, она также

была лидером в различных общественных группах. Однако подспудно она чувствовала

себя подобно слабому птенцу, лишенному оперения. Так как она была первым ребенком в

большой семье рабочего из Пенсильвании, то на ней лежали заботы о младших братьях и

сестрах. Кроме этого, она стала заботливой наперсницей своей матери, страдающей от

алкоголизма и фобий, которая проводила все время в постели, рыдая и горько жалуясь на

отсутствие денег или на жестокость отца. Таким образом, Мэри не получала утешения, поддержки и «отзеркаливания» своего развивающегося «я», наоборот, она сама была

вынуждена «отзеркаливать», заботясь о своей матери.

Это продолжалось до тех пор, пока, по исполнении 16 лет, она не ушла в монастырь. Там

она вела аскетическую жизнь послушницы, прислуживая старшим по званию монахиням.

Через двадцать лет, когда орден, к которому она принадлежала, покинули большинство

его членов, она почувствовала, что не нуждается больше в монастырской жизни, и ушла

из монастыря. За десять лет, прошедших после ухода из монастыря к моменту нашей

встречи она превратилась в законченного трудоголика. Когда она не работала, она

занималась делами своей когда-то многочисленной семьи. Ее отец, добрый человек, не

принимавший, однако, в ней никакого участия, умер несколько лет назад.

У нас быстро установились позитивные отношения переноса, в которых я сразу же принял

на себя роль умершей матери пациентки. И вот раз в неделю эта очаровательная женщина

с замечательным чувством юмора появлялась в установленное время своего сеанса и

«заботилась » обо мне. Она услаждала меня чрезвычайно забавными и увлекательными

историями из жизни своей неблагополучной семьи и сюжетами о то и дело случавшихся

на ферме происшествиях, носивших ярко выраженный инцестуоз-ный характер,- между ее

братьями, сестрами, дядьями, тетками, племянниками, племянницами и животными, обитающими на ферме, причем каждый из персонажей имел выпукло очерченный

характер и эксцентрическую личность. Эти истории перемежались рассказами о группе

анонимной помощи людям, страдающих от переедания, которую она посещала,- всегда о

других людях. Наибольшим приближением к ее внутреннему миру были описания ее

попыток борьбы с избыточным весом.

После месяца выслушивания этих семейных сплетен я осторожно начал делиться с Мэри

своим впечатлением, что все эти разговоры о других людях - возможно, всего лишь

способ избежать более глубоких личных чувств, которые, в первую очередь, и были

причиной, заставившей ее обратиться за помощью к терапевту. Я вспомнил слова Винни-

котта о том, что презентация «ложного я » таких пациентов скорее напоминает приход к

доктору нянечки или медицинской сестры, приведшей больного ребенка для прохождения

курса лечения. Сестра и доктор бесконечно болтают о том о сем, шутят, но терапия не

начинается до тех пор, пока не будет установлен контакт с детской частью пациента и

ребенок не начнет играть (см. Winnicott, 1960a). Однажды я сказал ей, что ее рассказы

напоминают мне птицу, которая, притворяясь, что у нее сломано крыло, уводит опасного

хищника от гнезда со своими птенцами, и что, рассказывая мне свои забавные истории, она как бы «уводит, отвлекает » меня от своей собственной внутренней психической боли, от своей незащищенности. Ее реакцией на мои слова было чувство унижения, будто бы я

критиковал ее - она была растеряна и не понимала, что же от нее хотят.

Чего я хотел? Возможно, в конце концов терапия не помогла бы ей. Однако за ее

протестами я разглядел, что Другая, более здоровая ее часть с любопытством выглянула

наружу и что этой части мое замечание понравилось.


Постепенно, по мере того как мы прорабатывали в переносе это чувство обиды, Мэри

начала осторожный поиск средств выражения, которые позволили бы ей раскрыть весь

недифференцированный массив психической боли, которая жила в ее теле. Сначала она

даже не могла осознать, что эта психологическая боль находится в ней самой.

Единственным «местом», где находилась эта боль, были архаичные идентификации Мэри

с эмоционально нарушенными и перенесшими насилие детьми, за которыми она

ухаживала в больнице. Мы начали говорить об этих детях, о ее глубоких чувствах по

отношению к ним. Я стал рассматривать истории этих детей так, как будто бы они были

снами пациентки о некоторых аспектах ее самой. Другими словами, я стал трактовать их

как части внутреннего мира пациентки. Я говорил ей примерно такие слова: «Видите ли, ваша эмпатия по отношению к этим детям очень сильна, точна и полна - создается

впечатление, будто бы некая часть вас самой в действительности пережила все эти

страдания, выпавшие на долю этих детей ». Только таким образом я мог приблизиться к ее

боли. Обычно после таких интерпретаций она смотрела на меня с выражением рыбы, выброшенной на берег, не в состоянии актуализировать воспоминания, связанные с этой

болью, однако постепенно к ней стало приходить понимание того, что, может быть, в ее

жизни было нечто большее, чем то, в чем она отдает себе отчет.

В действительности, у Мэри «не было » воспоминаний о своем детстве до 5-6-летнего

возраста - только смутное чувство тревоги, когда она пыталась думать об этом периоде.

Как рассказывала любимая тетушка, у Мэри, когда ей было 2 года, была очень сильная

экзема, она разражалась приступами гнева и раздражения, родители били ее и часто в

наказание за то, что она была «плохой », запирали в комнате на несколько часов. По

словам тети, Мэри самостоятельно обучилась правилам гигиены в возрасте 12 месяцев.

Мэри расспрашивала свою мать перед ее смертью обо всех этих слухах, однако та все

отрицала и заявляла, что у Мэри было счастливое детство. Я попросил принести

фотографии ее самой и членов ее семьи, и с их помощью мы стали постепенно

приближаться к воспоминаниям или протовос-поминаниям о том, как невозможно было

для Мэри быть зависимым ребенком, которым она, конечно же, в действительности была; как, страдая от того, что в психологии «я » называют «травмой неразделенной

эмоциональности », она

слишком быстро повзрослела, принеся в жертву потребности своего «истинного я », идентифицируя себя с опекающими взрослыми и укрывшись за ложным фасадом

неуязвимости и «независимости».

За этой независимостью скрывался хрупкий мир, в котором Мэри заботилась о себе в

фантазии. Она была меланхоличным ребенком и проводила много времени в одиночестве, читая книги или подолгу гуляя. Природа была для нее своего рода убежищем, и, по мере

того как продвигался анализ, она стала припоминать содержание своих фантазий, в

которые она погружалась в детском саду,- об Иисусе Христе и Деве Марии, которые

живут на небесах на облаке и оттуда наблюдают за ней. Только эти идеализированные

фигуры поддерживали Мэри изнутри. Ее монастырская жизнь в молитве и послушании

могла поддержать ее лишь на ограниченный период времени.

Сильная печаль стала сопровождать эти воспоминания по мере того, как Мэри осознавала, что она совершенно не в состоянии быть зависимой от кого бы то ни было в реальном

мире, что, получив заботу о своем физическом состоянии, эмоционально она была

отвергнута. Во время этой стадии аналитического исследования ей приснился следующий

сон:


Я вижу, как маленькая девочка уплывает прочь от космического корабля, с которым ее не

связывает кабель жизнеобеспечения; ее руки раскинуты в ужасе, глаза и рот искажены, будто в беззвучном крике, призывающем ее мать.

Когда Мэри позволила себе прочувствовать этот пугающий образ, она испытала

интенсивное чувство горя, ее дыхание во время этого сеанса вдруг стало неглубоким и

прерывистым, как во время приступов астмы, которым она была подвержена в детстве.

Каждый раз, когда мы приближались к ее тревоге и отчаянию, она отсекала свои чувства, произнося какую-нибудь саркастическую фразу или впадая в «прострацию».

Дело усложнилось с моим отъездом в отпуск на месяц: Мэри впервые и к своему ужасу, начала понимать что она чувствует себя зависимой от меня и уже скучает по мне! Она

считала это неприемлемым и «нездоровым ».

Однажды, во время одного из сеансов перед летним перерывом, она пребывала в

особенном настроении по отношению к своей недавно обнаруженной незащищенности.

Мэри громко выражала свою обеспокоенность тем, что старые защиты опять закуют ее в

свой панцирь и сведут на нет всю проделанную нами работу. Она просила меня разрешить

ей связаться со мной во время моего отпуска в том случае, если она почувствует в этом

необходимость. Я ответил согласием, и впервые ее броня грубоватой иронии

расплавилась, а глаза наполнились слезами. Потом мы обсуждали детали нашего контакта

по телефону: она заверила меня, что, конечно же, ни в коей мере не будет злоупотреблять

возможностью связаться со мной, я сказал, что знаю об этом, и мы расстались в этот день

с взаимным чувством глубокой связи, установившейся между нами.

На следующем сеансе она выглядела обрюзгшей, располневшей и подавленной. Сильно

смущаясь и опасаясь, что я стану осуждать ее, она рассказала, что, покинув мой офис, сразу же зашла в кондитерскую и купила целый шоколадный торт и кварту мороженого.

Придя домой, как будто в состоянии одержимости (ее сердце сильно колотилось) она

съела все это в один присест. После пятичасового обморочного сна она, проснувшись, пошла в местный гастрономический магазин, купила там еще еды и всю ее съела. Она ела

всю ночь. За время, что прошло после нашего последнего сеанса, она набрала 10 фунтов

веса. Она чувствовала отвращение и стыд. Во время этого обжорства у нее было

настоятельное желание позвонить мне, но она боялась, что не сможет контролировать

ситуацию, если позволит проявиться своей слабости и покажет свои истинные

потребности.

Это было проявлением сопротивления, и мы, психотерапевты, обычно испытываем

сильные реакции контрпереноса в такие моменты нашей работы. По мере того, как я

размышлял о моей личной реакции на акт самодеструкции Мэри, я стал осознавать

чувство раздражения и даже гнева: ведь она разрушила то, что с очевидностью было

важным прорывом в нашей совместной работе. Это заинтересовало меня. Я никогда

раньше не испытывал подобных чувств по отношению к этой пациентке. Было очевидно, что послание «проведу (screw) тебя», которое прочитывалось в ее действиях, исходило

совсем от другой части, нежели та, что демонстрировала заискивающее поведение. Я

также стал осознавать, что за моим раздражением скрывается разочарование,- в некоторой

степени я чувствовал себя преданным, как будто она вела себя нечестно по отношению ко

мне и «путалась с кем-то еще». Так я размышлял над

своими «безумными» реакциями контрпереноса, а Мэри тем временем произнесла

примерно следующее:


Видите ли, это было так, будто я была одержима дьяволом. Еда - это единственное

доступное мне чувственное удовольствие. Это единственное, над чем я могу потерять

контроль. Я смаковала каждую ложку шоколада, это было будто прикосновение

любовника. Я делала это как бы под принуждением. Я искала этого - я ощущала какое-то

темное возбуждение, когда я только приближалась к кондитерской! Дьявол нашептывал

мне: «Давай - ты сделала всю свою работу и была такой хорошей! Почему бы тебе не

побыть плохой в виде исключения, ведь ты нуждаешься в этом. Нет никакого смысла

сопротивляться этому, Мэри. Сопротивление бесполезно. Я слишком силен для тебя. Ты

всегда сможешь избавиться от лишнего веса, если только по-настоящему этого захочешь

когда ты будешь готова к этому, но прямо сейчас тебе нужно расслабиться, оттянуться, и

ты знаешь об этом. Ты перенапряглась. Я хочу посвятить тебе всего себя. Оставь свой мир

и войди в мой. Ты знаешь, как он вкусен, ты знаешь, как в нем комфортно. Давай, Мэри.

Ты принадлежишь мне. Хорошие девочки не говорят "нет!"».

Наверное, читатель в состоянии представить себе, каковы были мои потрясение и испуг, когда я услышал эти эротические пассажи от моей «антисексуальной» пациентки. Итак, она действительно спуталась с другим, подумал я про себя, но этот другой был

персонажем ее внутреннего мира. Кто же говорил ее устами? Конечно же, отнюдь не ее

«духовное >>, слащавое, заискивающее эго, постоянно озабоченное тем, чтобы угодить

другим людям. Это был поистине совращающий дьявольский голос - часть ее внутреннего

мира, о существовании которой ни я, ни она ничего до сих пор не знали. «Он » был весьма

умен - настоящий иллюзионист, Трикстер. Он говорил правду насчет ее исключительной

праведности, но только для того, чтобы ввести в соблазн стать «плохой». Очевидно, Мэри

нуждалась в том, чтобы рискнуть пойти на что-то подобное в своей жизни, однако всегда

в итоге она испытывала чувство еще большей никчемности. Далее обычно следовал

порочный круг попыток быть еще более хорошей, чтобы загладить свое ком-пульсивное

поведение.

Меня заинтриговало то, с каким коварством ввергала в соблазн эта фигура. Он воплощал в

себе плотскую чувствен-

ность, сексуальность и агрессию, которые придавали такому бледному и заискивающему

эго Мэри так необходимые ей цвет и глубину. Только в подчинении у своего «демона-

любовника » Мэри имела возможность потерять контроль. Более того, эту «капитуляцию»

перед тотально отвергаемыми плотскими страстями она могла объяснить своей

слабостью, по крайней мере, ее внутренний демон «говорил » ей так.

Однако ценой этих повторяющихся «капитуляций» было то, что Мэри никогда не

получала той «полноты », которую она искала. Как раз наоборот, ее полуночные свидания

с дьяволом обжорства были равносильны повторяющимся актам сексуального и

физического насилия. В утреннем свете, протрезвев, она чувствовала себя опустошенной -

ее надежды были уничтожены, диета нарушена, ее отношение ко мне и к терапии

находилось под угрозой чувства вины. Паттерн, который она проигрывала снова и снова, был поистине «порочным».

На следующем сеансе Мэри рассказала о важном сновидении, приведенном здесь от

первого лица. Этот сон сообщает нам подробности о ее внутреннем демоне-любовнике.

Я прохожу регистрацию в какой-то больнице вместе с моей подругой Патти (Патти - это

молоденькая, совсем невинная новенькая медсестра, с которой Мэри вместе работает).

Мы здесь для того, чтобы пройти какую-то процедуру, может быть, сдать кровь на анализ

или что-то вроде этого. Я не уверена. Повсюду сложная современная аппаратура, множество приборов и т. п. Доктор в белом халате, провожающий нас в здание больницы, очень любезен. Однако как только мы входим в зал, туда, где у нас должны взять кровь, я

начинаю чувствовать беспокойство: здесь явно что-то не так с другими пациентами. Они

все погружены в транс или в похожее состояние - они как зомби. Их существо, душа

отсутствует. Я понимаю, что мы обмануты! Доктор заманил нас в ловушку. Это место

похоже на концентрационный лагерь! Вместо того, чтобы взять у нас кровь на анализ, он

собирается ввести нам внутрь какую-то сыворотку, которая превратит и нас в зомби. Меня

охватывает чувство безнадежности: отсюда нет выхода. Никто нас не услышит. Здесь нет

телефонов. Я думаю: «Боже мой! Моя мамочка умрет, и они не смогут оповестить меня!»

Я слышу приближающиеся шаги доктора, входящего в зал, и просыпаюсь вся в поту.

Интерпретация и теоретический комментарий

Итак, здесь мы имеем дело с последствиями ряда внешних и внутренних психологических

«событий», которые указывают на раннюю травму и ее защитные механизмы. Во-первых, имеется раннее травматическое отвержение, которое мы с Мэри раскрыли. Затем -

сновидение о ребенке, лишенном матери, в ужасе улетающем в космос. Это сновидение

появилось в связи с темой отвержения. Затем последовал «прорыв » в переносе запретных

чувств зависимости, потом - неистовое сопротивление этим чувствам (вводящий в соблазн

голос демона), именно оно лежало в сердцевине отреагирования через переедание. И

наконец, сновидение о докторе-Трикстере, который заманивает ее в больницу с зомби -

фоном в этом сновидении звучит мысль: «Мамочка умрет и... я не узнаю об этом». Я бы

попросил читателя иметь в виду все эти темы, в то время как я приведу краткий обзор

работ, освещающих природу тревоги и расщепления в случае ранней травмы.

Природа тревоги Мэри

Первое, что могло бы помочь нам в понимании этого случая, это представление о природе

тревоги Мэри. Как Винникотт, так и Кохут указывали на то, что некоторый уровень

немыслимой тревоги зарождается на симбиотичес-кой стадии детского развития, когда

ребенок всецело зависит от матери, которая играет для него роль своего рода внешнего

органа метаболизации психологического опыта. В этом случае мать служит связующим

звеном между психикой ребенка и переживанием, что особенно важно при переработке

тревоги. Это похоже на то, как будто ребенок дышит психологическим кислородом

«легкими», которые дает ему мать. Что же случается, когда мать внезапно исчезает?

Винникотт так описывает эту ситуацию:

... [для ребенка] ощущение присутствия матери длится х минут. Если мать отсутствует в

течение более чем х минут, ее имаго исчезает, и вместе с ним младенец теряет

способность использовать символ единства. Ребенок погружается в состояние дистресса, однако вскоре этот дистресс снимается, потому что мать возвращается через х+у минут. В

течение х+у минут с ребенком не происходят драматические изменения. Однако через

x+y+z минут ребенок становится травмированным. Через x+y+z минут возвращение

матери не улучшает изменен-

ного состояния ребенка. Травма подразумевает, что ребенок пережил разрыв жизненного

континуума, жизненной целостности, поэтому, начиная с этого момента, примитивные

защиты организуются таким образом, чтобы предотвратить повторение переживания

«немыслимой тревоги» или возвращения острого состояния спутанности, обусловленного

дезинтеграцией нарождающейся структуры эго.


Мы должны иметь в виду, что подавляющее число младенцев никогда не переживали

x+y+z единиц деприва-ции. Это означает, что большинство детей не несут через всю свою

жизнь груз опыта состояния безумия. Безумие здесь означает просто распад всего того, что составляет личную целостность существования. Восстановившись после x+y+z единиц депривации, ребенок вынужден теперь вновь и вновь постоянно подавлять

источник тревоги, корни которого лежат в нарушении непрерывности личного начала.

(Winnicott, 197lb: 97; курсив оригинала)

В случае Мэри, ее давно забытое переживание x+y+-z депривации отразилось в

сновидении, в котором маленькая девочка в беззвучном крике, раскинув руки, уплывала в

открытый космос, лишенная снабжения кислородом - в отсутствии связи с «материнским»

кораблем. Тревога по поводу утраты связи с матерью вернулась во втором сновидении, где сновидица была завлечена в больницу с зомби. Центральным здесь является чувство

тревоги о том, что она не узнает о смерти своей матери. И снова Винникотт учит нас, что

большинство страхов такого рода на самом деле являются зашифрованными

воспоминаниями о некоторых событиях, которые имели место до того, как завершилось

формирование эго (см. Winnicott, 1963: 87). И если мы посмотрим с этой точки зрения на

содержание сновидения Мэри, то сможем предположить, что «смерть» ее матери является

чем-то, что уже много раз эмоционально переживалось ею, даже если Мэри «не знала об

этом », даже если ее настоящая мать была все еще жива. Другими словами, больница с

живыми мертвецами - это место, где ее подвергнут анестезии, чтобы она не чувствовала

боль утраты после смерти матери, место, где разорвутся все психологические связи, соединяющие ее с этим фактом. С этой задачей справится доктор-Трикстер: он введет

свою изменяющую сознание сыворотку.

Переведя это на язык Юнга, мы могли бы сказать, что «немыслимый » уровень тревоги

возникает в том случае, когда попытка очеловечивания архетипических энергий терпит

неудачу и ребенок остается на милость архетипа Ужасной и Хорошей Матери. Однако

этот язык w<? позволяет уловить эмоциональную суть переживания ребенка, который

теперь стал нашим пациентом. Хайнц Кохут подошел еще ближе к сути проблемы, когда

назвал эту тревогу «тревогой дезинтеграции ». Он говорил, что эта тревога «является

самой глубокой тревогой, которую может испытывать человек» (Kohut, 1984:16). Она

угрожает тотальной аннигиляцией самой человечности - полным разрушением

человеческой личности. Мы могли бы сказать, что на выручку приходит архетипическая

«сила», предотвращая это разрушение. Эта архетипическая сила представляет защитную

систему самосохранения, которая гораздо более архаична и опустошительна, чем обычные

защитные механизмы эго. Мы могли бы представить эту фигуру как «Мистер

Диссоциация » собственной персоной - эмиссар темного мира бессознательного, воистину

сам дьявол. Мы находим его в двух эпизодах в материале Мэри - во-первых, это

дьявольский «голос» ее пристрастия к перееданию и, во-вторых, это доктор-Трикстер, заманивающий ее в больницу с зомби, где она будет навечно изолирована от своей жизни

и от «смерти » матери. Мы вернемся к этим образам через некоторое время.

Два уровня внутреннего мира травмы

Мы должны отдавать себе отчет в том, что тревога дезинтеграции, которую испытывала

Мэри на телесном уровне, берет свое начало в самом раннем детстве, когда еще не

сформирована структура связного эго. Поэтому эта тревога, возникая вновь, несет угрозу

фрагментации личности. Диссоциация, призванная предотвратить эту угрозу, архаичнее и

глубже, чем более «доброкачественные » формы диссоциации, сопутствующие

невротическому конфликту. В случае невротика возвращение диссоциированного


теневого материала тоже вызывает тревогу, однако в этом случае материал может быть

принят и интегрирован, что приводит к внутреннему conjunctio oppositorum* и большей

целостности личности. Это происходит потому, что у невротика имеется место внутри

структуры его личности, где

* Соединение противоположностей (лат.) 3 Калшед Д.

он мог бы хранить вытесненный материал. С людьми, перенесшими травму, дело обстоит

иначе. Что касается этих пациентов, отторгнутый материал не имеет у них психической

репрезентации, а «отсылается » на соматический уровень или переводится в дискретные

психические фрагменты, между которыми возводятся амнестические барьеры. Никогда

этому материалу не будет позволено вернуться в сознание. В этом случае coniunctio oppositorum становится самым пугающим из всех возможных вариантов. Таким образом, диссоциация, необходимая для того, чтобы в случае травмы уберечь пациента от

катастрофы, является более глубоким, архетипическим расщеплением психики.

Атака на переходное пространство и замена на фантазию

Мы могли бы представить это дьявольское имаго действующим в двух областях опыта для

того, чтобы добиться своей цели разделения переживания на части. Одной из этих

областей является переходное пространство между эго и внешним реальным миром.

Вторая область - внутреннее символическое пространство, разделяющее различные части

внутреннего мира. Действуя между эго и внешним миром, дьявольская фигура пытается

инкапсулировать личность в некой сфере (buble), препятствующей-установле-нию

отношений зависимости и поддерживающей состояние самодостаточности. «Переходная

зона» между «я» и внешним миром, в которой действует эта фигура,- именно та область

взаимодействия (interfase), где Мэри испытывала свою тревогу до того, как было

сформировано ее эго. Винникотт помог нам понять, что в тот момент, когда имеет место

«немыслимая » травма, происходит нечто ужасное в этом переходном пространстве. Здесь

мы имеем не только расщепление эго (типичная шизоидная позиция), но и

соответствующее ему расщепление в «потенциальном пространстве » - там, где личность

живет между иллюзией и реальностью. Это «переходное пространство » представляет

собой особую область, в которой ребенок учится игре и использованию символов.

Повторяющееся переживание травматической тревоги закрывает возможность

использования переходного пространства, убивает символическую активность

творческого воображения, заменяя ее тем, что Винникотт назвал «фантазирование»

(Winnicott, 1971b). Фантазирование по Винникотту - это диссоциативное состояние, которое не

является ни воображением, ни жизнью во внешнем мире, но представляет собой

меланхолическое самоублажение, некий компромисс, длящийся вечно,- защитное

использование способности к воображению на службе у тревожного избегания. Моя

пациентка Мэри не раз была завлечена в это преддверие ада своим тоскующим демоном

самоублажения. В печали она создавала воображаемый идеализированный образ матери, какой та реально никогда не была, переписывая историю, стараясь любой ценой

отвергнуть свои подспудные отчаяние и ярость.

Учитывая эти соображения, психотерапевт, работая с пациентами типа Мэри, должен

быть очень осторожен в различении подлинного воображения и фантазирования, которое

является самоублажением, исходящим от демона. Это самоублажение, на самом деле, равносильно гипнотическому трансу - бессознательное соскальзывание в состояние


недифференцированности, бегство от осознания своих чувств. В данном случае тяжелая

работа сепарации, необходимая для достижения «целостности »', подменяется уходом в

«одиночество ». Это не защитная регрессия, обслуживающая эго, как нам хотелось бы

думать, это «злокачественная регрессия »2, которая удерживает часть «я » пациента в

ауто-гипнотическом сумеречном состоянии3 для того, чтобы (как полагает дьявольская

фигура) обеспечить выживание пациента в качестве человеческой личности.

В материале сновидений пациентов, перенесших психическую травму, охраняемый

личностный дух часто представлен в образах невинного «ребенка » или животного, которые появляются в тандеме с оберегающей стороной нашей системы самосохранения.

Например, это может быть выражено образом умирающего ребенка, призывающего свою

мать, тот же образ воплощается ночным рандеву Мэри с ее демоном обжорства. Если

встать на точку зрения выживания пациентки, то даже ее демон обжорства предстанет

неким ангелом-хранителем, оберегающим депривированную часть и заботящимся о ней

(питая ее суррогатами) до тех пор, пока беззащитное существо уже больше не захочет

покинуть свою комфортабельную тюрьму и вступить во внешний мир (или снизойти в

тело). В данном случае мы имеем дело со структурой психики, которая является

инфантильной и, в то же время, весьма зрелой, невинной и искушенной одновременно.

Психотерапевты, которые работали с пациентами, похожими на Мэри, подтвердят, что, с

одной стороны, эти пациенты крайне уязвимы, безынициативны и инфантиль-3*

ны, а с другой - высокомерны, надуты, самонадеянны, все на свете знают и проявляют

сильное сопротивление. Сложившаяся в результате инфляции (inflated) внутренняя

защитная структура типа «король-дитя >> или «королева-дитя» представляет собой

неосвященный (unholly) брак между заботящимся «я » и его инфантильным объектом. В

отсутствии подлинно удовлетворительного раннего опыта зависимости задача отказа от

внутреннего всемогущего союза «я »/объект представляется для пациентов чрезвычайно

трудной4.

Применительно к нашему случаю это означало бы, что Мэри должна была бы отказаться

от своих самоохранительных иллюзий, в которых она и ее мать существовали в неком

блаженном двойственном союзе, погруженные в благостность и невинную «любовь », не

нуждающиеся в ком-то еще (включая и психотерапевта). Она должна была бы позволить

ужасающей реальности действительного отвержения ее реальной матерью, так резко

контрастирующей с иллюзорной Хорошей Матерью, которой у нее никогда не было и не

будет, войти в мир комфортной иллюзии, созданный в ее мечтах. Она должна была бы

также отгоревать по поводу своей непрожитой жизни, которую ее система

самосохранения отсекла от нее. Это означало бы, что она должна принести в жертву как

свою богоподобную самодостаточность, так и требования невинности, связанные с ней.

Используя терминологию Ме-лани Кляйн, она должна была бы оставить свои

маниакальные защиты и начать горевать по потере объекта, вступив в «депрессивную

позицию».

Однако нам известно, что для начала этого процесса требуется освобождение большой

массы ярости и агрессии - именно это я чувствовал в своей реакции контрпереноса на

эпизод с перееданием Мэри. Можно сказать, что я начал борьбу с ее демоном, с нашей

дьявольской фигурой. Я чувствовал хватку, с которой он удерживал Мэри, его ненависть

и подозрение по отношению ко мне. Я смог увидеть его также в образе дьявольского

доктора-Трик-стера из сновидения Мэри про больницу с живыми мертвецами: то, как он

завлек сновидческое эго в мнимое место исцеления, которое превратилось в зону

концентрационного лагеря, наполненную обескровленными духами, утратившими свою


человеческую сущность, отравленными «зомбирующей сывороткой»5, уничтожающей

человеческое начало.

Диссоциация и атаки на связи во внутреннем мире

В сновидении Мэри доктор-Трикстер завлекает ее в больницу под предлогом сдачи крови

для анализа. Тем временем он «намеревается » превратить ее в зомби - забрать ее

«сущность >>, погрузить ее в транс. В этом состоит одна из важных функций

диссоциативной защиты - временное разделение переживания на части, внутреннее

отделение эго или «де-катексис» его функции контакта с реальностью в интересах

психического оцепенения. Это, в свою очередь, включает атаку на саму способность к

переживанию, что означает «нападение на связи» (Bion, 1959) между аффектом и образом, восприятием и мышлением, ощущением и знанием. В итоге переживание лишается

смысла, связные воспоминания «дезинтегрированы»,процессиндивидуации прерван.

Наиболее интересные современные теории, рассматривающие последствия

травматических переживаний, принимают во внимание то, как трудно для нас, людей, переработать некоторые аспекты нашего опыта (см. Eigen, 1995). Работы клиницистов: Генри Кристела (Henry Kristal, 1988) о травме и аффекте, Джойса Макдугалла (Joyce McDougall, 1989) о психосоматических расстройствах, Фрэнсиса Тас-тина (Frances Tustin, 1990) об аутизме - все вместе дают нам представление о том, что «цельное » переживание

состоит из многих факторов и что интеграция переживания не всегда легкое дело. Браун

(Braun, 1988), например, описал четыре аспекта переживания, между которыми может

иметь место диссоциация, а именно: поведение, аффект, ощущение и знание - эта

концепция известна как модель диссоциации BASK (behavior, affect, sensation, knowledge).

При диссоциативном расстройстве либо один из этих аспектов подвергается расщеплению

внутри самого себя, либо обычные связи между ними нарушаются.

Нормально интегрированные переживания включают как соматические, так и

психические (mental) элементы - аффекты и телесные ощущения, мысли, образы, когнитивные механизмы, так же как и таинственную «смысловую » составляющую, согласно которой то или иное переживание может быть интегрировано как часть

личностной идентичности, встроено в личную историю (narrative history). С этой

смысловой составляющей соотносится редко обсуждаемый клиницистами живительный

дух, являющийся ядром любого здорового существа. Этот дух, который мы описали как

трансцендентную сущность Самости, по-ви-

димому, подвергается серьезной опасности при тяжелой психической травме. Он никогда

не может быть полностью уничтожен, потому что его уничтожение, по-видимому, означало бы буквальную смерть индивида. Однако он может быть «убит» в том смысле, что он не сможет больше жить в воплощенном эго. Он может быть помещен в «холодный

склад» бессознательной психики или принять причудливые формы при безумии.

Для того, чтобы переживание приобрело смысл, требуется, чтобы телесным

возбуждениям, включая архаичные аффекты младенчества, посредничающими

родительскими фигурами, были даны мысленные (mental) представлвения, что позволило

бы этим переживаниям достичь уровня словесного выражения и, таким образом, ими

можно было бы поделиться с другим человеком. Этот процесс переработки архаичных

аффектов, их окончательная символизация и выражение в общепринятых языковых

формах является центральным элементом персонализации всех архетипичес-ких

аффектов, включая и те, что возникли при ранней трав-матизации. Винникотт соотнес

персонализацию (в противоположность деперсонализации) с постепенным процессом


«вселения »(indwelling). «Вселение » происходит тогда, когда мать вновь и вновь

«представляет разум и душу (psyche) ребенка друг другу» (Winnicott, 1970, р. 271).

Интересно, что Винникотт не уточнил, какая именно часть «я » «вселяется »,- может быть, личностный дух?

В случае психической травмы аффективные переживания слишком интенсивны для того, чтобы вынести их. Расщепление становится жизненно необходимым. Целостное

переживание разделяется на части. Связи между элементами BASK подвергаются атаке со

стороны архаичных защит. События и их смысл разъединены, дьявольский внутренний

тиран убеждает эго ребенка в том, что эти невыносимые события никогда больше не

повторятся. В особо тяжелых случаях переживание теряет все свои составляющие.

Ребенок уже не в состоянии придать вообще какой-либо смысл элементам своего

восприятия. Невыносимым инфантильным аффектам и телесным ощущениям более не

позволено обращаться в символические мысленные представления. В итоге внутренний

мир остается населен архаичными аффектами и фантастическими архаичными объектами, безымянными и отчужденными от личностного смысла или значения. Первичные

аффекты не модулируются, не очеловечиваются, не персонифицируются посредством

обычного процесса про-

екции/идентификации, так хорошо описанного Винникот-том и другими. В итоге

развивается психосоматическое заболевание или, используя введенный Макдугаллом

термин, «алекситимия» - состояние, при котором пациент не имеет слов для выражения

своих чувств. Он становится «деаффек-тированным»или «деспиритуализированным»^.

McDougall, 1985).

В более благоприятных случаях диссоциация не является такой глубокой и фигуры

внутреннего мира не становятся преследователями. Архетипические фантазии начинают

доминировать, замещая собой процесс взаимодействия воображения и внешнего мира.

Иногда развитие внутреннего мира в этих случаях достигает позитивной составляющей

Самости, чьи нуминозные энергии поддерживают хрупкое эго,хотяив

«защитной»манере.Эта «шизоидная » картина более предпочтительна для аналитической

терапии, поскольку здесь ситуация характеризуется тем, что позитивная сторона

архетипического мира воплощена в следах опыта младенчества и раннего детства. В том

случае, если удается найти безопасное промежуточное «игровое» пространство и если

sanctum originalis* доступна контакту с помощью метафор и символов, процесс

восстановления может быть начат, и между терапевтом и пациентом может установиться

достаточная степень доверия для того, чтобы негативные аффекты могли стать

переносимыми и проработанными.

Таким образом, архетипические защиты способствуют выживанию ценой прекращения

процесса индивидуа-ции. Они гарантируют выживание личности за счет ее развития.

Насколько мне удалось понять, их основной задачей является сохранение личностного

духа в «безопасности », но развоплощенным, инкапсулированным или каким-либо другим

образом удаленным из единой структуры душа/ тело, лишенным возможности пребывания

в реальном мире пространства и времени. Вместо болезненного постепенного воплощения

(incarnating) в связное «я», вулканическая динамика противоположностей

консолидируется для обеспечения защитных целей, образуя «систему самосохранения »

индивида. Вместо индивидуации и интеграции душев-ной (mental) жизни, архаичные

защиты устраивают развоплощение (dis-incarnation, disembodiment) и дезинтеграцию для

того, чтобы помочь одолеваемому тревогой эго выжить, хотя бы в качестве частичного

«ложного я ».


* Первоначальная святыня (лат.)

Трикстер и архетипические защиты Самости

Как мы уже видели в случае аддиктивного пищевого поведения Мэри, ее навязчивость

была «персонифицирована >> в бессознательном в дьявольской форме как совращающий

демон обжорства или доктор-Трикстер. Юнга интересовали энергии Трикстера в психике

и то, как они связаны с компульсивными и аддиктивными тенденциями. В своих работах, посвященных алхимии, он сравнивал навязчивый «дух» одержимости с серой алхимиков, веществом, ассоциируемым с адом, дьяволом, а также с коварной и вероломной фигурой

Трикстера в алхимии - Гер-месом/Меркурием. Как и все амбивалентные фигуры Самости, Меркурий, божество-Трикстер, является амбивалентным, парадоксальным и несущим

одновременно излечение и разрушение (см. Jung, 1955: para. 148). Этот факт

символически отражен в атрибуте Меркурия: в его крылатом жезле-кадуцее, который

обвивают две змеи, одна из них несет яд, а другая - противоядие. Как учит алхимия, самые

отвратительные, самые темные внутренние фигуры, персонификации зла как такового,

«предназначены быть целителями, врачевателями» (Jung, 1955: para. 148). В этом состоит

тайна амбивалентной фигуры Меркурия и всех так называемых «злых» персонажей

психики. В течение всей своей жизни Юнг не переставал удивляться той парадоксальной

роли, которую играет зло в'избавлении людей от тьмы и страданий.

Трикстер является хорошо известной фигурой в примитивных культурах и, возможно, наиболее архаичным божеством, известным мифологии (см. Hill, 1970). Он присутствует

от начала времен и, следовательно, изображается старцем. С одной стороны, существо его

натуры представляется донкихотским. С другой стороны - он убийца, он аморален и зол и

часто идентифицируется с могущественными демонами и чудовищами из преисподней.

Он несет ответственность за привнесение боли и смерти в мир райских садов Эдема.

Однако он может творить и великое добро. Часто он исполняет роль психопомпа, посредника между богами и людьми. Нередко именно присутствие его дьявольской

сущности необходимо для инициирования чего-то нового - так, например, Сатана в

облике змея-Трикстера искушал Еву в эдемском саду вкусить запретный плод от древа

познания, что положило конец

состоянию participation mystique* человечества и явилось началом (выражаясь

мифологическим языком) истории человеческого сознания.

В парадоксальной природе Трикстера сочетаются два противоположных аспекта, что

делает его божеством преддверия - божеством, если угодно, переходного пространства.

Это верно, по крайне мере, в отношении древнеримского двуликого бога Януса, чье имя

буквально означает «двери », бывшего божеством всех врат и проходов, обратившего свои

лица на две стороны пути (см. Palmer, 1970). Покровитель всех входов, он также

способствует всякому начинанию - отсюда и название первого месяца года - Январь.

Однако он же и бог всех выходов, его чествовали на празднике урожая, в ранних культах

его именем славили Марса, бога войны. В его храме на римском форуме были

установлены два набора вращающихся дверей. Когда двери были закрыты, это означало, что в Риме царит мир. Если же двери были открыты, это означало, что идет гражданская

война. Янус, как и все Трикстеры, заключал в себе пару противоположностей.

Мы находим ту же самую двуликость у древнейшего амбивалентного образа Яхве, Бога

Ветхого завета. Своей левой рукой, рукой божественной ярости, ревности и мщения, Яхве

насылает потоп, болезни и смерть в наказание израильтянам. Его правая рука - рука

милосердия, любви и защиты. Однако довольно часто правая рука Яхве не ведает, что


творит его левая рука, и Израиль больше страдает от его гнева, чем пребывает в его

милости. Постепенно, по мере того как увеличивается страдание людей, а в особенности

мытарства его избранных слуг - Моисея, Иисуса, Иакова, Ноя и Иова - Яхве достигает, в

некотором смысле, «депрессивной » позиции и интегрирует свои агрессивные и

либидозные импульсы. Именно это значение имеет символ радуги в мифе о потопе и

заключение завета между Яхве и народом Израиля, хранимого в Ковчеге и

«запечатленного в сердцах » его избранного народа.

Проблема правой и левой руки Яхве, интеграции и диссоциации отсылает нас к другому

интересному аспекту фигуры Трикстера. Трикстер часто отделяет (диссоциирует) часть

своего тела, которая затем ведет самостоятельное существование. В некоторых сказках он

отделяет свой анус

' Мистическое соучастие (франц.) - термин Л. Леви-Брюля.

и дает ему задание, с которым тому не удается справиться. Тогда Трикстер

неосмотрительно наказывает его, причиняя тем самым самому себе сильнейшие

страдания. В цикле сказок Виннебаго правая рука Трикстера ссорится и борется с его

левой рукой, он посылает свой пенис, приказывая ему изнасиловать дочь главы соседнего

дома. В другой истории он принимает свой огромный пенис за флагшток к вящему

удовольствию и нескончаемому веселью собравшихся по этому случаю дикарей, наблюдающих за его ужимками и фиглярством.

Все эти мифологические традиции представляют Трикстера как разделяющей (diabolon), так и соединяющей (symbolon) фигурой. В качестве божества врат, порога он как

диссоциирует, так и ассоциирует различные внутренние образы и аффекты. Он связывает

вещи вместе или разделяет их. По своему усмотрению он изменяет форму вещей, творит и

разрушает, трансформирует и защищает, отвергает и преследует. Он всецело аморален, как и сама жизнь, этот инстинктивный, бессознательный тупица, джокер - герой, помогающий человечеству и изменяющий мир (cM.Radin, 1976).

Воплощенный в образе демона обжорства в случае Мэри, он соблазнял ее эго как к

аддиктивному пищевому поведению, так и к другим видам девиантной деятельности, уводя прочь от борьбы во внешнем мире. Это неизбежно приводило ее в «измененное

состояние сознания». В качестве ее демона-любовника, он имел доступ к архетипичес-ким

энергиям, служащим источником инфляции во внутреннем мире. Подобно истинному

Призраку Оперы, своей «музыкой» он вводил Мэри в соблазн, неумолимо опутывая ее

паутиной грандиозных мелодраматических фантазий, изолируя от творчества жизни с ее

борьбой, фрустрациями и разочарованиями. Таким образом, мы можем представить, что в

его «намерение» входило инкапсулировать личностный дух, уберегая его от опасности

внутри мира иллюзий, предотвращая его разрушение от соприкосновения с такой

жестокой реальностью.

Не приходится уже говорить о том, что Трикстер является весьма серьезным соперником в

процессе терапевтической работы с пациентами типа Мэри. Часто в этом процессе нам

приходится сталкиваться со своими собственными дья-волическими импульсами, с одной

стороны, принимая необходимость умеренной, сбалансированной агрессии для кон-

фронтации с соблазнами, исходящими как от внутренних фигур пациента, так и от наших

собственных, а с другой стороны, поддерживая «раппорт» с подлинными нуждами и

раной пациента. Эта ситуация в каком-то смысле является «моментом истины» в

терапевтическом процессе, часто терапия терпит крушение, не пройдя между Сциллой


чрезмерной конфронтации и Харибдой излишнего сочувствия и соучастия в подспудной

злокачественной регрессии пациента. Необходимо найти срединный путь между

конфронтацией и сочувствием для того, чтобы вывести травмированное эго пациента из

его убежища и вдохновить его на то, чтобы вновь доверять миру. Обнаружение этого

«срединного пути » представляет собой самый обескураживающий вызов, но

одновременно открывает колоссальные возможности психотерапевтической работы с

пациентами, перенесшими раннюю травму.

Глава 2

Другие клинические примеры функционирования системы самосохранения

Ложный Бог сменяет страдание насилием, истинный Бог сменяет насилие страданием.

Саймон Вэйл, Simone Weil, 1987: 63

Далее будут исследованы другие аспекты системы самосохранения, в особенности фигура

Защитника, выступающего в роли стража, а подчас тиранического тюремщика детского

эго, обуреваемого тревогой. После каждого клинического примера я помещаю краткие

интерпретативные комментарии, а во втором случае (Густав) привожу пространное

описание того, как происходит восстановление травматических воспоминаний при

помощи серии сновидений, разворачивающейся по ходу психотерапии. Последний случай

(Патриция) служит иллюстрацией того, как личностный дух «возвращается » в тело на

продвинутой стадии проработки горя в анализе. Эту главу завершают некоторые

теоретические рассуждения по поводу психосоматических заболеваний и роли системы

самосохранения в расщеплении разума и тела.

Маленькая девочка и ангел

Одна из самых трогательных историй о том, как система самосохранения выступает в

роли хранителя духа и стража Самости, была приведена Эдвардом Эдингером в его курсе

лекций, посвященных Ветхому завету, в Институте Юнга в Лос-Анджелесе, записанных

на аудиокассеты

(см. Edinger, 1986). По-видимому, эта история первоначально принадлежала аналитику из

Нью-Йорка, Эстер Хардинг (Esther Harding), знавшей женщину из Англии, с которой и

произошла эта история. Ниже я привожу ее сюжет:

Однажды утром мать послала свою маленькую дочь, 6 или 7 лет, в кабинет к отцу для

того, чтобы передать ему важное письмо. Девочка быстро вернулась и сказала: «Извини, мама, но ангел не позволил мне войти в кабинет». Когда мать послала дочь во второй раз, результат был таким же. Раздосадованная на разыгравшееся воображение своей дочери, мать сама отправилась с этим письмом в кабинет мужа. Она вошла туда и обнаружила, что

ее муж мертв.

Эта история демонстрирует нам, как психика регулирует доступ эго к непереносимым

эмоциям. Эго, располагающее обычными ресурсами, не в состоянии совладать с

некоторыми аффектами без мобилизации ресурсов более «глубокого » уровня. Эти

глубинные ресурсы представляют собой сохраняющие жизнь защиты Самости, блокирующие активность эго в те травматические моменты, когда мудрость этих защит

подсказывает им, что необходимо, так сказать, пережечь предохранитель для того, чтобы

молния не вывела из строя электрическую цепь во всем доме.


В описанном случае задача «ангела » Самости заключалась в том, чтобы включить мать

этой маленькой девочки в общую картину происходящего. Психический «аппарат »

маленького ребенка просто не в состоянии справиться с травматическим переживанием

такой интенсивности. Подобный удару молнии, невыносимый аффект чрезмерно

интенсивен. Защиты Самости знают об этом и обеспечивают необходимый «разрыв

контактов». Однако они не могут слишком долго компенсировать отсутствие нужных

ресурсов. Эго требуется фигура посредника, и оно получает ее с приходом матери

девочки. Мы ничего не знаем о том, как мать справилась с этой ситуацией, хотя можем

предположить, что ее реакция могла быть довольно острой. Она могла быть слишком

сильно потрясена и охвачена своим собственным горем настолько, что вряд ли смогла бы

помочь дочери. Вероятен и другой исход: дочь могла бы найти «модель» для проявления

своих собственных чувств и получить разрешение на их переживание.

Как бы там ни было, многие пациенты, обращающиеся за помощью к психотерапевту, пережили в детстве именно такого рода травму, замаскированную годами защитного

поведения и более или менее удачными попытками

частичной переработки. Одна из наиболее полезных моделей психотерапии травмы была

предложена доктором Элвином Семрадом (Semrad & Buskirk, 1969) и позднее развита в

недавней работе Дэвида Гарфилда (David Garfield, 1995). Несмотря на то, что авторы

ограничили область применения своего трехступенчатого метода психотерапии кругом

пациентов с психотическими расстройствами, он применим и к лечению пациентов с

диссоциативными расстройствами. В этой технике самое тщательное внимание уделяется

аффектам пациентов. Во-первых, необходимо обнаружить аффект в рассказе пациента и (в

случае психоза) освободить аффект от элементов бреда, галлюцинации и других

искажений; на следующем этапе аффект должен быть признан (признан своим) и пережит

на телесном уровне; наконец, для аффекта должно быть найдено вербальное выражение, он должен быть выражен языковыми средствами и встроен в структуру

повествовательной истории индивида - истории его жизни. Более подробное описание

трудностей, с которыми приходится сталкиваться психотерапевту, продвигаясь через эти

стадии, можно найти в книге Гарфилда.

Линора и крестная-фея

Маленькая девочка по имени Линора, спустя годы ставшая моей пациенткой, родилась в

состоятельной семье в Западной Европе. Ее мать была алкоголичкой. Отвергавшаяся

своей собственной матерью, она была не в состоянии заботиться о своем ребенке. Вскоре

после рождения Лино-ры ее матерью овладела послеродовая депрессия. Отец девочки, дипломат высокого ранга, служивший за границей, обычно выпадал из картины этого

периода. К концу первого месяца ее жизни из-за неправильного питания девочка

оказалась близка к смерти. Она провела десять дней в больнице, где ее кормили

внутривенно, после чего ее отдали под опеку матери ее отца. Когда ей исполнилось 9

месяцев, она стала жить со своей матерью, которая приготовила для дочери детскую, убрав ее в розовый цвет и населив множеством кукол, очень похожих на живых людей, она их сама одевала и пела им песни. Линора вполне вписалась в эту комнату, заселенную

куклами, ее одевали и обращались с ней точно так же, как и с другими членами кукольной

«семьи » ее матери; за исключением того, что Линора не звала маму, когда та трогала ее, как это делали другие куклы, когда мать прикасалась к ним и «играла » с ними.

К 4 годам Линора понимала, что с ней что-то серьезно не так. Она ощущала себя

нереально й, она чем-то отличалась от других детей и никогда не могла приспособиться к

ним. Ее всегда тошнило во время семейных застолий, поэтому она стала прятать пищу в


своей игровой комнате. Она считала, что у нее, должно быть, низкий коэффициент

интеллекта или что она просто сумасшедшая, или что внутри нее скрывается некая

червоточина. Когда ей исполнилось 8 лет, она начала планировать свое собственное

самоубийство. Она думала, что жизнь на небесах, о которой она слышала в воскресной

школе, была бы лучше ее теперешней жизни. Кроме того, туда ушел ее любимый

дедушка, когда ей было 4 года. Она решила выброситься с балкона квартиры своей тети.

Однако в ночь перед загпланированным самоубийством ей приснился следующий сон, снившийся потом еще два раза:

Я нахожусь в своей розовой спа.льне и думаю о самоубийстве. Неожиданно фея, моя

крестная мать [воображаемая фигура, которая поддержшвала ее], подходит ко мне и

говорит очень суровым голосом: «Если ты умрешь, тебя похоронят, и ты станешь

разлагаться. Ты никогда не станешь собой опять, все, что от теебя останется,- гниющая

плоть и кости. И это навсегда! Навеки! Ты понимаешь это?! Ты никогда больше не

б5удешь жить на Земле. Ты никогда больше не будешь существовать!»

Интерпретация и теоретический комментарий

Линора проснулась в ужасе, но юна не совершила самоубийства. Однако для того, чтобы

гяродолжать жить, она должна была «убить» (диссоциировать) часть самой себя. Она

должна была расщепить себя надвое, подобно тому, как был разделен первый человек

Платана, после чего каждая половина вечно жаждала воссоединиться со своей второй

половиной. Одна из этих внутрешних частей представляла собой неадаптированную, детрессивную девочку, худую, страдающую астмой и язвой желудка, не способную

совладать со вспышками яростш, избиваемую своей матерью, обуреваемой вспышками

яярости. Другая часть начала вести свою собственную тайн)ую жизнь, составленную из

фрагментов бродвейских мюзщклов, книг и образов собственного воображения Линорьм.

Каждый раз, когда Линора чувствовала унижение, когда! ее дразнили в школе, когда мать

грозилась отдать ее кому-шибудь на воспитание, она закрывалась в своей игровой

комшате и начинала петь

самой себе песни о сотворенном ею фантастическом мире, в котором она жила в любимой

семье среди обожаемых братьев. Она смотрела бродвейские мюзиклы «Семь невест для

семерых братьев», «Саус Пасифик» и «Питер Пэн », из них она черпала материал для

образов своей воображаемой семьи и сюжеты ее приключений. Эта «семья » жила на

границе в трудные времена, но Линора и ее собака имели необыкновенную силу и были

глубоко причастны к миру диких животных, деревьев и звезд. В этом фантастическом

мире у нее была очень любящая мать, у которой была очень плохая сестра (ее злая «тетя

»), там был часто отсутствующий «отец» и множество обожаемых братьев, которым

нравилось слушать ее пение.

Фантастический мир Линоры стал временным пристанищем и защитой для нее. Я

употребляю слово «временный», потому что к тому времени, когда она начала свою

терапию, ее внутренний мир отчасти приобрел черты преследователя. Тем не менее, это

поддерживало ее в течение приблизительно четырех лет, пока она не достигла в своем

развитии латентного периода, а обстоятельства в ее семье стали невыносимыми. Каждую

ночь она развлекала себя фантазиями для того, чтобы уснуть. Даже в школе, во

враждебной обстановке, она продолжала жить в мире своих грез. Бывало сидя на задней

парте в классной комнате, выключившись из происходящего на уроке, она представляла

себя позирующей фотографам: они должны были запечатлеть «пятизвездочную » жизнь

знаменитой певицы, звезды, которая пела так прекрасно и жила такой сказочной жизнью в

удивительной семье в окружении многих братьев. В другой раз для того, чтобы утешить


себя, Линора воображала, что ее «мать» из воображаемой семьи поет ей, и она тихо

напевала сама себе:

Ничто тебе не грозит

Пока я с тобой

Демоны рыскают повсюду в наши дни

Это я послала этих воющих существ

Никто не причинит тебе боль Пока я с тобой...

На моем клиническом опыте работы с этой молодой женщиной я прочувствовал, что имел

в виду Юнг, говоря о Самости, занимающей высшее положение в иерархии личности.

Охватывая более широкие пласты реальности, находясь в глубоком контакте со

Вселенной, Самость видела

мучения эго своей пациентки и то, как оно рационализирует собственное умирание.

Самость вмешивалась в этот процесс, посылая сновидение, с тем чтобы поддержать жизнь

девочки. Затем Самость гипнотизировала изломанное иссушенное эго при помощи

фантастических историй, заключая его в поддерживающую матрицу архетипических

фантазий. Это помогало слабой, напуганной женщине оказывать сильное сопротивление

жизненным обстоятельствам и привело ее в терапию, поскольку Самость смогла

разглядеть, что, несмотря на героические усилия по изоляции и подпитке осажденного

эго, состояние Линоры ухудшалось. Подобно растениям, выросшим без почвы благодаря

применению гидропоники, хрупкая идентичность этой маленькой девочки оставалась

«зеленой », находясь на строгой диете иллюзий, и никогда не могла созреть. Несмотря на

все свои усилия, позитивная сторона Самости не смогла справиться с угрозой

нарастающего присутствия «рыскающих демонов».

Я почувствовал это, когда увидел, что фантазии Линоры имеют и более мрачную сторону.

У девушки была собака по кличке Джордж. Каждую ночь, после ужасных семейных

ужинов, они с Джорджем выходили на прогулку и вели долгие беседы о том, как они

вдвоем сбегут из этого дома и будут жить где-то в другом месте. Потом, если Джордж

начинал себя плохо вести, Линору обуревал приступ ярости, она била и истязала собаку, а

после этого всегда чувствовала себя ужасно и старалась загладить свою вспышку.

Ее часто преследовали ненавидящие голоса, представляющие темную сторону внутренней

заботящейся фигуры. Однажды по настоянию матери она отправилась на школьный бал.

Вернувшись домой позже, чем обычно, она совершила ошибку, рассказав своей матери о

том, какой ужасный это был вечер. Никто не пригласил ее на танец, и она провела весь

бал, сидя в темноте. Услышав это, уже изрядно подвыпившая мать впала в ярость и

набросилась на нее с кулаками - как она, Линора, могла так унизить ее? Что она скажет

всем этим дамам из клуба и т. п.? После этого, по воспоминаниям пациентки, она

получила ужасную головомойку уже от внутреннего голоса, который бранил ее, говоря:

«Ты, глупая маленькая сучка, я же предупреждал тебя, чтобы ты никогда не говорила

матери правду! Что ты творишь! Мы никогда не поладим, если ты будешь продолжать в

том же духе!».

Это был тот же самый голос, который говорил ей о «червоточине, плохом семени », о том, что она сумасшедшая и никогда не должна показывать, что у нее на душе, что ей нечего


ожидать и не на что надеяться. Голос был мужским и звучал зло. Он все отрицал: «Я хочу

к моей мамочке»,- «Нет! Тебе не нужна твоя мамочка, у тебя есть я!»,- «Я хочу выйти

замуж!»,- «Нет! Ты хочешь остаться свободной ради карьеры!». Он запугивал ее

мрачными пророчествами: «Твой муж уйдет от тебя... ты станешь такой же пьяницей, как

и твоя мать... ты станешь отщепенкой... ты станешь неудачницей!».

Итак, в этом случае нам открываются две стороны системы самосохранения. Одна сторона

- это ангел-хранитель или «фея-крестная», которая сохраняет жизнь пациентки, отвращая

ее от совершения самоубийства и помогая ей диссоциировать часть «истинного я », изолируя ее в мире фантазий и в розовой игровой комнате. Затем этот аспект появляется в

образе волшебницы - архетипичес-кой рассказчицы, которая читает сказки обиженной и

униженной маленькой девочке, поет ей песни и оправдывает ее иллюзорные надежды.

Однако в том случае, если эти надежды обращаются на что-то в реальном мире, если

пациентка предпринимает подлинную попытку установить связь с реальностью, Защитник

сменяется дьявольским аспектом системы самосохранения, атакуя эго и его беззащитные

внутренние объекты.

В сознании Линоры ублажающая и дьявольская фигуры ее внутреннего мира

присутствовали в виде двух исключительно могущественных «голосов». С одинаковой

основательностью они произносили аргументы как за, так и против нее. Позже, в анализе

Линоры, одна из наших основных задач состояла в том, чтобы развить ее способность к

различению этих голосов, с которыми она полностью идентифицировала себя. Мы

старались сделать эго-синтонные голоса эго-дистонными и культивировать некую

позицию эго по отношению к проявлениям как совращения, так и тирании, исходящим от

ее внутренних фигур Защитника/ Преследователя. В этой ситуации голос и отношение

терапевта не должны быть только «приятными и понимающими », терапевт вынужден до

некоторой степени проявить силу и твердость тирана - он не должен бояться поранить

подверженное инфляции (inflated) эго пациента, в его голосе должен звучать авторитет.

Постепенно, в ходе анализа, «голоса » Линоры, исходящие от системы самосохране-

ния, были заменены более реалистическим, модулированным и терпимым голосом.

Однако освобождение из-под влияния Защитника/Преследователя оказалось гораздо более

трудным делом, чем я представлял себе в начале. Линора говорила мне, что она чувствует

себя так, как будто предает старого друга, более того - старого друга, который спас ей

жизнь. «Избавиться от этого голоса,- как-то сказала она мне,-все равно, что сказать моей

маме, что я не люблю ее... На самом деле, я люблю этот Голос... так же, как люблю свою

мать,- наверное, это звучит, как безумие. «Она » доставила мне столько... вы понимаете, о

чем я? По сравнению с этим Голосом, Ваш голос кажется таким слабым! Где будете Вы, когда мне понадобится помощь? Этот Голос спас мне жизнь. Пусть это безумие, но я не

знаю, как еще я могу объяснить это ».

Появление девочки из сновидения

На протяжении примерно четырех лет терапии Линора страдала от сопутствующей

травмы - именно это вскрыло боль ее ранних детских переживаний. Она была замужем за

мужчиной нарциссического склада, который обращался с ней точно так же, как когда-то

обращалась с ней мать в розовой комнате ее детства,- как с неодушевленным объектом, как с куклой. В начале их брака он даже называл ее своей «куколкой ». Накануне

описанного ниже сеанса муж; холодно и бесстрастно известил ее, что он больше не любит

ее и хочет развода. Естественно, Линора была в отчаянии от такого поворота событий, несмотря на то, что за все годы их совместной жизни она не чувствовала близости со

своим мужем.


К этому времени у нас с ней установились прочные отношения переноса. Самое

примечательное, что произошло за истекший год работы,- она начала припоминать

содержание снов- впервые в своей жизни. Образ невинной, сердитой, отвергаемой

маленькой девочки был одним из самых частых в ее сновидениях. Эта девочка из

сновидений стала очень важной фигурой для моей пациентки (и для меня), потому что

каждый раз, когда эта маленькая девочка появлялась и мы говорили о ней, Линора

начинала плакать. Это было горе, которого она никогда прежде не чувствовала, горе, связанное с отвержением и насилием, которое ей пришлось пережить, когда она была

маленькой девочкой, вынужденной разделиться надвое. С помощью девочки из сна

Линора стала горевать о потерянных годах

детства после произошедшего внутреннего разделения, годах, в течение которых она была

лишена живительного присутствия души, или psyche". Эта работа горя была ее

«психотерапией ».

На сеансе, состоявшемся после жестокого демарша мужа, Линора стала жаловаться на

ужасное ощущение локального напряжения в желудке. Она опасалась, что к ней вновь

вернулась язва желудка, которой она страдала в детстве. Она была в состоянии

оцепенения, не способной поддерживать контакт. Я попросил ее закрыть глаза, сфокусировать внимание на ощущении в желудке, как бы постепенно погружаясь в него, присоединяясь к ритму своего дыхания, и рассказывать мне о всех тех образах, которые

возникают у нее в связи с этим болезненным ощущением. Я попросил ее позволить

своему желудку сказать нам то, что он должен сказать. Я дал ей несколько минут на то, чтобы она расслабилась для того, чтобы начать эту процедуру, однако внезапно Линора

стала задыхаться, в ее широко раскрытых глазах была смесь страха и волнения.

Неожиданно для себя она «увидела» свою «маленькую девочку ». В глазах девочки стояли

слезы глубокого страдания, изредка она бросала застенчивый и отчаянный взгляд на

пациентку. Увидев этот образ, Линора разразилась плачем, что было довольно необычно

для этой столь самодостаточной женщины.

Остаток этого, очень важного, сеанса она просто рыдала, обхватив голову руками, о своей

утрате - маленькая девочка с разбитым сердцем; я поддерживал ее, стараясь помочь ей не

отщеплять свое чувство. После того как все закончилось, ее оцепенение куда-то ушло, напряжение в желудке исчезло, и мы могли бы сказать, что ее личностный дух вновь

«поселился» в ее теле. Что касается этого процесса, то мерой растущего воплощения была

сила ее спонтанного аффекта. Уходя, она чувствовала себя крайне утомленной, но, вместе

с тем, фундаментально изменившейся. Были установлены связи с чем-то, что было

диссоциировано от ее жизни очень долгое время, а теперь - интегрировано, воплощено.

Она пережила также очень важный инсайт, раскрывший ей, что травматические

переживания, связанные с мужем, были только самым последним изданием ее ранней

травмы, которая не стала для нее

Psyche (греческое слово, означающее «душа») - один из основных терминов юнгианской

психологии - традиционно переводится как «психика».

переживанием, когда она была маленькой девочкой, но была пережита сейчас в связи с

разрывом с мужем, благодаря позитивным отношениям, которые установились между

нами. Она не стала чувствовать себя в итоге «лучше », но она испытала опустошающую

боль обретения ощущения смысла. Подводя итоги, мы могли бы сказать, что на путях

исцеления болезненного разрыва между разумом и телом этой пациентки произошло

возвращение животворного духа. Зажим в ее теле и в ее разуме был ослаблен и снят, Линора вновь обрела свою душу, или psyche. Это переживание не было окончательным


решением ее проблемы, но подобный опыт вдохновляет пациентов, служа им поддержкой

в работе горя, ведь иначе горевание было бы довольно унизительным делом для

пациентов, страдающих от последствий психической травмы.

Густав и его небесные родители

Это история о потерявшемся маленьком мальчике - я буду называть его Густав,- который

впоследствии стал моим пациентом. Он родился в небольшом немецком городке накануне

Второй мировой войны. Его отец был нацистским солдатом и алкоголиком. Густав

запомнил его жестоким тираном: вернувшись домой с войны, он вцепился в ухо своего

сына и крутил его до тех пор, пока Густав не заплакал, умоляя отца прекратить это. Его

мать была милой деревенской женщиной, работавшей в пекарне. Она пыталась, впрочем, без особого энтузиазма, защищать мальчика от нападок отца, хотя ей самой довольно

часто доставалось от мужа. Когда Густаву было 6 лет, начались бомбардировки немецких

городов союзной авиацией. Он помнил первую бомбардировку, как он прятался в подвале, как потом вышел из него на усеянную битыми камнями и кирпичом улицу. Он помнил, что не чувствовал страха, когда рядом с ним была мать. Потом, когда бомбардировки

стали более интенсивными, его увезли из города в деревню к тете, где они жили на

территории «психиатрического приюта ». Его дядя был мясником - по профессии и по

своей сущности. Его мясницкий фартук, часто забрызганный кровью, наводил ужас.

Густав немногое помнил о четырех годах, проведенных в деревне. Это были постоянный

страх и смущение, невыразимый ужас перед психиатрическим приютом. Унижение от

того, что он вынужден был справлять нужду на газетах под кроватью в своей комнате, потому что

боялся пути через темный коридор, который проходил мимо дядиной комнаты.

Постоянный плач по отсутствующей матери и ее брань во время приездов за то, что он

такой плакса.

Пять лет спустя, после окончания войны и возвращения отца из лагеря для

военнопленных, он вернулся вместе с матерью в свой разбомбленный дом, где провел

первые шесть лет своей жизни. От их дома ничего не осталось, кроме четырех стен и

старого стола, принадлежавшего отцу. На улицах, усеянных битым камнем, господствовали банды мародерствующих подростков, которые часто избивали его, крали

еду и сексуально домогались. Его мать также испытывала унижения и пыталась добывать

картофель, крадя его с фермерских полей. Густав жил в постоянном страхе

неразорвавшихся бомб. Вскоре после того, как отец вернулся домой, мать попыталась

сделать себе аборт при помощи вязальной спицы. Она потеряла много крови, и была

госпитализирована, оставив Густава на неделю одного вместе с постоянно пьяным отцом.

Это все, что он помнил о своем детстве. Что-то ужасное произошло между ним и его

отцом в тот раз, но он не помнил, что это было. Кажется, его отец в ярости разрубил

топором старый стол - или это ему только рассказывали. Он помнил, что мать была

вынуждена встать с больничной койки для того, чтобы «спасти его ». Смутно он

припоминал психиатрическую лечебницу, в которую был доставлен в делириозном, как

принято выражаться, состоянии. Он помнил, что после этого события мир будто бы

изменился. «Что-то сломалось во мне тогда,- говорил он мне сорок лет спустя.- Я умер для

внешнего мира, стал как пустая оболочка, шелуха. С этого момента я никогда не мог

вставать по утрам. Я потерял интерес к тому, что раньше интересовало меня; так

продолжалось до тех пор, пока я не уехал в Америку...»


И все же надежда не оставляла маленького мальчика на протяжении всех этих ужасных

лет. Каждый день он с нетерпением дожидался времени, когда будет можно пойти спать, потому что ночью, в темноте своей комнаты в доме мясника, он играл сам с собой в

воображаемые игры. Однажды он прочитал в одном немецком журнале об

археологическом открытии гробницы фараона Тутанхамона, Там же он увидел

фотографии прекрасных произведений искусства и сокровищ. В своих фантазиях он был

мальчиком-царем, который правит огромным Египетским царством, через которое

проходили все пути на юг Африки. В этой

сверх меры был обеспечен едой, лаской и всем, что пожелает его душа. Однако самым

главным было то, что у него был особый наставник - верховный жрец, которого он любил

и который любил его. Этот человек, обладавший сверхчеловеческим могуществом, бывший почти что богом, учил Густава всему, что ему необходимо было знать: астрономии, миру природы, таинственной власти богов и искусству быть солдатом. Этот

жрец также играл с ним в игры - сложные игры, правила которых были записаны

странными иероглифами. Образ жреца/отца дополнял образ жрицы/матери - прекрасной

женщины/богини, учившей его всем женским искусствам, включая музыку и секс.

Густав называл эти фигуры своими «небесными родителями >>, и их утешающее

присутствие в его жизни не было ограничено рамками фантазий о фараоне Тутанхамоне.

Когда он засыпал, они приходили к нему в сновидениях. Однако в сновидениях они вели

себя несколько иначе, чем в фантазиях. Они никогда не вступали с ним в какие-либо

отношения, как в фантазиях,- просто были «рядом», в своих синих мантиях. Они

появлялись всегда, когда Густав чувствовал себя слишком напуганным или огорченным, чтобы самому справиться с этими переживаниями. Одного их присутствия было

достаточно для того, чтобы успокоить его. Иногда они произносили слова утешения -

Густав никогда не помнил, что это были за слова, но какими бы они ни были, они

успокаивали его и приносили чувство безопасности.

Интерпретация и теоретический комментарий

При помощи этих фантазий Густав поддерживал свою надежду. Так он удерживал себя от

того, чтобы не впасть в самоубийственное отчаяние, которое преследовало его день за

днем. С точки зрения классического психоанализа, это могло бы быть истолковано как

начало серьезной психопатологии у ребенка, как первый признак базового расщепления

самовосприятия на искаженный, фантастически разработанный, внутренний мир и

внешний мир, жизнь в котором стала невыносима. В классическом психоанализе эта

фантазия была бы интерпретирована как защита, и ее содержание было бы сведено к

галлюцинаторным регрессивным отношениям мальчика со своими отсутствующими

родителями. Все это, возможно, действительно так. Когда этот маленький мальчик вырос

и мне довелось работать с

ним как с пациентом, наша работа часто вращалась вокруг имаго его реальных родителей.

Однако позволить таким вещам остаться в рамках сюжета личной драмы было бы

отступлением от сути юнгианского подхода, который требует определения выходящего за

рамки редукционистских интерпретаций telos этих фантазий - их цели - а также анализа их

архетипического содержания.

Согласно юнгианскому подходу, принимая во внимание обстоятельства жизни Густава, нужно было бы признать, что способность его психики изобретать такие фантазии по

праву может быть рассмотрена как своего рода чудо. Его фантазии сделали чудо, они

сохранили его жизнь, физическую и психическую. Выражаясь более точно, они


поддерживали жизнь его духа, отраженного в символе мальчика-царевича, хотя бы и

ценой заключения его в мир фантазий, с тем, чтобы спустя какое-то время возродить этот

дух.

Итак, мы видим, что одной из целей, которые преследуют архетипические силы психики и

ее центральный организующий архетип, который мы называем «Самостью», является

поддержание жизни в зарождающемся эго, поддержка личностного духа, когда другие

жизненные силы покинули его. В нашем случае поддержка жизненных сил

осуществлялась через рассказывание эго историй - историй, которые создавали некое -

пусть магическое - «место », где мог обитать дух, а следовательно, и надежда. Мы могли

бы добавить к этому, в скобках, что архетипи-ческая психика не может справляться с этой

задачей сколь угодно долго без помощи из реального мира. Индивид должен заплатить

высокую цену дезадаптации в реальном мире для того, чтобы внутренний мир мог прийти

на выручку осажденному эго и оказать помощь тем способом, о котором мы говорили

выше. Шандор Ференци прекрасно описал этот процесс в связи с клиническим случаем, схожим со случаем Густава.

Неожиданный уход от ставших невыносимыми объектных отношений в нарциссизм, по-

видимому, является удивительной, но, в общем, достоверной чертой этого процесса

внутреннего разделения. Человек, отвергнутый всеми богами, полностью уходит от

реальности и создает другой мир для себя одного, в котором он, свободный от земного

притяжения, может достигнуть всего, чего бы он ни пожелал. Он был нелюбим и даже

подвергнут истязаниям, теперь он отделил от самого

себя некую часть, которая по-матерински любит, ухаживает и заботится о другой, страдающей части его «я». Заботящаяся часть опекает его, принимает за него решения, она делает все это с глубочайшей мудростью и тонким чувством такта. Она представляет

собой саму доброту и ум, можно сказать, ангела-хранителя. Этот ангел-хранитель, видя

страдания ребенка или угрозу его жизни, облетает всю Вселенную в поисках помощи, изобретает фантазии для ребенка, который не может быть спасен каким-то другим

способом, и т. п. Однако в ситуации очень сильных повторяющихся травматических

переживаний даже ангел-хранитель должен признать свое бессилие и бесполезность

обмана из благих побуждений для истязаемого ребенка. Тогда не остается другого выхода, кроме самоубийства, если только не произойдут какие-то благоприятные изменения во

внешних обстоятельствах. Таким благоприятным изменением могло бы стать чье-то

присутствие, факт того, что теперь ребенок не один в этой неравной борьбе,- это могло бы

стать противовесом суицидальному импульсу.

(Ferenczi, 1933: 237)

Кроме того, мы хотели бы отметить, рассматривая этот материал с юнгианской точки

зрения, что в фантазиях маленького мальчика звучит всеобщий мотив - архетипичес-кий

образ, который мы находим у культур примитивных народов, общий для них мотив

«двойных родителей », небесных и земных. Идея о том, что за фигурами реальных

родителей стоят их духовные эквиваленты, является общераспространенной и в наши дни, эта идея живет в институте «крестных» отца и матери, присутствующих при крещении

ребенка и наблюдающих за его духовной жизнью. В этом обычае отражен тот

психологический факт, что образ реального отца у ребенка нагружен чертами архетипа

«Отца », т. е. Самости со всеми ее смыслами и образами, распространенными в культурах

всего мира.


В этом случае мы имеем пример того, как травмированное эго в отсутствии доступных

человеческих отношений с реальным отцом, необходимых для нормального роста, находит поддержку у воображаемого объекта из коллективной психики, который, в каком-

то смысле, «появляется на сцене » и уводит эго в фантастический мир (система

самосохранения). В данном случае нельзя сказать, что мотив, который подвиг Густава на

«создание » своих небесных родителей, заключается только в исполнении желания, что

соответствовало бы классической фрейдовской точке зрения. Больше похоже на правду

предположение, что эго, сорвавшись в бездну травмы, обнаружило там «нечто » и было

«захвачено » им - архетипической психикой - уровнем структурированного «бытия »

психики, который не является продуктом деятельности эго.

Подводя итог, мы могли бы представить, будучи вынуждены полностью раскопать могилу

Тутанхамона, царя-мальчика, что Густав обрел некую археологическую реальность, экстернализовавшую его собственную преждевременную «смерть», т. е. утрату «духа» в

множественных травмах, которые он пережил в своей жизни. В египетских захоронениях

с их тщательной подготовкой мумифицированного тела, множеством вложенных друг в

друга гробов, запасами провизии, оставленной для ушедших в иной мир, был детально

разработан план устройства Ба и Kб: соответственно, духа и души умершего человека.

Именно жрецы, «божьи люди», заботились о Самости, подготавливая место для

сохранения личностного духа. В нижеследующем кратком описании хода терапии Густава

мы увидим, как неистово «они » (элементы системы самосохранения) сопротивлялись

тому, чтобы отпустить «дух » Густава, когда мы начали работу с его травматическими

чувствами.

Терапия Густава: восстановление травматических воспоминаний

В течение первых трех недель терапии Густава между нами происходили изощренные

словесные поединки, цель которых состояла в проверке меня на надежность как

аналитического контейнера и выработке уверенности Густава в том, что он может мне

доверять. По мере того, как он стал «уступать » и принимать поддержку, которую

ощущал, стали появляться, подобно вспышкам пламени вокруг фитиля сновидений, прежде надолго захороненные чувства. Здесь я привожу первое представленное им

сновидение, в котором открывается чувство невыносимой печали, скрытое в сердцевине

его детского «я », а также архетипические фигуры, защищающие его раненый дух.

Я нахожусь в большом здании на третьем этаже. В воздухе витает страх начала Третьей

мировой войны. Я иду в ванную комнату. Там я вижу душевые кабинки и окно, из

которого открывается вид на окружающую местность. Какой-то 12-летний мальчик

прислонился к перегородке,

разделяющей кабинки, его глаза закрыты, его одолевают страх, боль и отчаяние. Его рвет, выворачивает наизнанку. Через огромное окно я вижу вдалеке взрывы, через ступни я

ощущаю вибрацию пола от этих взрывов. Война началась. Я выбегаю из ванной комнаты

и начинаю спускаться вниз, я хочу добраться до подвала и отыскать бомбоубежище.

Внутреннее пространство здания напоминает церковь: оно огромно и открыто. На первом

этаже стоит много людей - толпа. Над головами этих людей, в воздухе, раздается взрыв.

Однако вместо грибовидного облака, которое я ожидал увидеть, на месте взрыва

разворачивается многоцветное видение, внушающее ужас: появляется джокер, или клоун-

ШУТ, на нем одежда из разноцветных кусочков излучающей люминесцентный свет ткани.

Я в ужасе. Я знаю, что это, возможно, дьявол.


Густав был очень обеспокоен этим сновидением. Значит ли это, что его смерть близка? А

может быть, он на грани безумия? (На самом деле он уже пережил и «смерть >>, и

нервный срыв, однако тогда я еще не знал об этом.) Я сказал ему, что образ 12-летнего

мальчика, находящегося в отчаянии (в сочетании с темой начала Третьей мировой войны), вероятно, указывает на то, что ему довелось пережить какое-то катастрофическое событие

в этом возрасте,- что-то «уничтожившее его мир ». Я спросил его о воспоминаниях, относящихся к этому возрасту, после чего начался медленный, болезненный процесс

раскрытия ужасных событий, которые произошли в ту неделю, когда его мать была в

больнице. На каждом сеансе мы понемногу извлекали травматический материал, преодолевали вытеснение, слой за слоем снимая саван, укрывающий его

мумифицированный дух. Наряду с переживаниями бездонной боли и печали, каждый шаг

в этом направлении сопровождался огромным сопротивлением. Перед тем как перейти к

описанию этого сопротивления и к окончательной реконструкции травматического

события, я считаю необходимым добавить несколько слов о фигуре Шута/Дьявола.

Здесь мы встретились с образом, который не вызвал ассоциаций личного содержания, что

является довольно обычным для архетипических образов. Если мы хотим понять, в чем

состояло намерение психики, создавшей этот образ, необходимо проделать процедуру

амплификации образа, т. е. отыскать значения, которыми коллективная психика наделяла

этот образ на протяжении жизни многих поколений. Итак, заглянув в словари символов в

поиске толко-ваний слова «шут» (fool), мы обнаружим примерно

следующее. Шут часто играет терапевтическую роль в обществе, являясь неким мостиком

к бессознательному и безумию. Вызывая смех и освобождая подавленные тревоги, он

переворачивает обычный порядок вещей с ног на голову, корректируя, таким образом, ригидность сознательной жизни. Отсюда его частые появления при средневековом дворе, где он, облаченный в рубище или разноцветные одежды, фиглярствуя, подшучивал над

королем и его правлением. Обычно он - искусный акробат, иногда - волшебник. В

чудесных театральных представлениях и на карнавалах эпохи Средневековья его клоунада

часто заканчивалась символической смертью и воскрешением. Часто он появлялся, как

дьявол, в сопровождении языков пламени, клубов дыма и зловония серы. Если вам

выпадает во время гадания на Таро карта, изображающая шута, то это означает, что вам

предстоит незамедлительное погружение в бессознательное (как раз то состояние, в

котором находился Густав, хотя, конечно, это не была в буквальном смысле смерть, как

он того опасался).

Шут персонифицирует, пользуясь языком Юнга, архетип Трикстера - иллюзиониста и дон

кихота, фигуру, нарушающую все границы, даже ту, что отделяет богов от людей. Один

такой Трикстер, обретший популярность благодаря Юнгу, изображался в одежде «omnes colores» - всех цветов. Это - Гермес/Меркурий, великий посланник и посредник, бог

алхимии. Только ему было позволено пересекать границу между обителью богов и

людьми. Его «все цвета » подчеркивают роль Меркурия в алхимическом процессе

превращения «черноты»- первой стадии алхимического делания. Юнг так сказал об

алхимии:

Opus magnum" преследует две цели: спасение человеческой души (ее интеграция) и

спасение Вселенной (cosmos)... Эта работа трудна и сопряжена с преодолением многих

препятствий. В самом начале своего пути вы встречаете «дракона», хтонического духа,

«дьявола», или, выражаясь языком алхимии, «черноту», нигредо, и эта встреча приводит к

страданию. Алхимия учит, что страдание будет продолжаться до тех пор, пока не взойдет

«заря» (aurora), предвестником которой является «хвост павлина» (cauda pavonis), и не

наступит новый день.


(Jung, 1977: 228f)

* Главное делание (лат.)

Итак, мы видим, что образ Шута/Дьявола сочетает в себе противоположности, он

внезапно появляется из ядерного пламени в тот самый момент, когда Густав начинает свое

нисхождение к травматическому прошлому, все еще укрытому в бессознательном.

Очевидно, что здесь мы имеем превосходный пример проявления системы

самосохранения, т. е. первичной амбивалентной Самости в двух ее аспектах - Защитника и

Преследователя. Мы могли бы ожидать, что этот неистовый смотритель будет источником

всего сопротивления, которое проявится впоследствии.

Три недели спустя Густав рассказал о своем следующем сне: 12-летний мальчик похищен, и его увозят на автобусе. Я боюсь, что никогда больше не

увижу его. У меня в руке пистолет, я начинаю стрелять в водителя автобуса, должно быть, я попал в него несколько раз, но он продолжает вести автобус. Когда автобус проезжает

мимо меня, я вижу двух охранников, сидящих на задних сиденьях. Их ружья гораздо

мощнее моего пистолета, и я должен прекратить свою стрельбу, иначе они наверняка

убьют меня. Я испытываю ужасные муки от осознания существования зла. Как жизнь

может быть такой? Существует ли Бог? Почему никто не остановит это? Я просыпаюсь в

страхе.

Это сновидение говорит нам о том,что некая часть психики Густава восприняла ситуацию

начала исследования его истории как несущую для него угрозу и предприняла попытку

инкапсуляции опасного материала в металлическом контейнере (автобус) и удалении его

навсегда (гарантированной диссоциации от сознания). В этот раз, однако, Густава и этого

мальчика, по-видимому, связывали какие-то отношения. Он боялся, что «никогда больше

не увидит его », он чувствовал ужасные муки в связи с похищением этого мальчика и

пытался освободить его, стреляя в похитителей.

По мере того как терапия продолжалась и Густав подходил ближе к невыносимому

аффекту травматического переживания, в его снах он сам стал этим 12-летним мальчиком.

Приведем пример такого сновидения:

Мне около 12 лет. Сумасшедший доктор вталкивает меня в подвал через дверной проем и

бросает мне вслед ручную гранату. Позаботившись обо мне таким образом, безо всяких

эмоций и волнения он уходит в другую часть

здания, где обычно развлекается. Мне, однако, удалось спрятаться за дверью, ведущей в

подвал, я остался цел и пробую выйти наружу. Чуть было не застряв, я проскальзываю

через узкий проем едва приоткрытой стальной двери. Я бегу на север по дороге, идущей

вдоль пляжа. Я понимаю, как легко мог бы доктор, обнаружив мое исчезновение... догнать

меня на своей машине, объявить меня своим сумасшедшим пациентом, поэтому я должен

быть очень осторожным и направлять свой путь туда, где вероятность его появления

меньше всего.

Травма

Вскоре после того как Густаву приснился этот сон, мы смогли собрать вместе

разрозненные фрагменты его травматического переживания. Как я и ожидал, оно было


вызвано физическим насилием со стороны отца, мать также играла в этом определенную

роль. И снова ключ к разгадке мы получили в сновидении: Меня будит мать, которая сообщает мне нечто приводящее меня в ужас. Я еще почти

сплю, я начинаю кричать на нее, но она просто уходит прочь. Я все еще продолжаю

кричать... Как я смогу кем-то стать, как я буду жить? Последовав за ней, я вхожу в другую

комнату, где на кровати лежит какая-то огромная, бесформенная масса, чем-то смутно

напоминающая мою мамочку.

В то время как он размышлял об этом сновидении, в его голове будто бы вскрылся нарыв, и он вдруг вспомнил, что, когда ему было 12 лет, он случайно увидел в ванной комнате

мать, которая пыталась сделать себе аборт. Он вспомнил, что за месяц до этого события

она сообщила ему, что ждет ребенка, и он был очень взволнован, воображая себе брата

или сестру, чье появление означало бы конец его бездонному одиночеству. И вот он

увидел, как она делает нечто ужасное по отношению к самой себе, ее руки были в крови.

Она крикнула ему, чтобы он убирался. Смущенный и охваченный стыдом, он умолял ее

вынуть спицу из своего тела. Мать же кричала, что не хочет этого ребенка, когда же ее

истерический приступ достиг высшей точки и Густав выскочил из ванной, хлопнув

дверью, он услышал ее крик, что она сделала бы то же самое и с ним, если бы только

смогла.

В эту ночь, после того как мать увезли в больницу, а он рыдал в своей комнате, к нему

зашел отец и приказал ему замолчать. Между ними завязалась перепалка. Густав уз-

нал, что его отец тоже не хотел появления этого ребенка, что он вообще ненавидит

маленьких детей, что он ненавидит плачущих детей вроде Густава и что он не желал

рождения Густава. После этого его лицо налилось, как обычно, кровью от овладевшей им

ярости, в его глазах застыла ненависть, он начал крутить ухо мальчика, раздались крики...

и это было все, что запомнил Густав, вплоть до его возвращения из психиатрической

больницы.

Густав почувствовал огромное облегчение после того, как он отреагировал глубоко

подавленные чувства ярости и печали, ассоциативно связанные с этим диссоциированным

воспоминанием. Его депрессия, кажется, исчезла, и он даже подумывал о том, чтобы

прекратить терапию. Однако, как только мы начали подводить итоги нашей работы, готовясь почивать на лаврах, в сновидениях Густава началась «проработка » другой, более

ранней травмы. Теперь героем его новых сновидений был 6-летний мальчик, как в

сновидении, приведенном ниже:

Я еду в машине, которую ведет террорист/похититель. Я сижу на заднем сиденье. Вместе

со мной в машине находится мой сын, которому в этом сне 5-6 лет. Террорист хочет взять

нас в заложники, однако я отказываюсь и выпрыгиваю из машины. Мой сын остается

внутри. Я прошу и умоляю террориста отпустить моего сына, однако тот объезжает

вокруг меня на машине пару раз, я вынужден стоять и беспомощно наблюдать за ним.

Здесь мы имеем другой случай саморепрезентации детской части пациента, которая

находится под контролем фигуры Защитника/Преследователя. (На самом деле к тому

моменту сын Густава был уже взрослым человеком, поэтому мы сошлись во мнении, что

этот 6-летний «сын из сновидения » является аспектом личности самого Густава). По мере

того как мы, постоянно пересматривая его воспоминания, приближались к его раннему

переживанию, Густаву стали сниться сны, подобные приведенному ниже, которые как бы

заверяли нас в том, что мы находимся на верном пути: Ребенка примерно 5-6 лет, сына владельца фабрики (образ последнего был очень

неконкретный, было лишь обозначено его присутствие) находят на улице лежащим на

земле, покрытым слоем снега, он провел в таком положении много времени. Мы

освобождаем его от снега и говорим ему, что он, должно быть, сердит, разочарован и

даже, может быть, в ярости от выпавшей на его долю участи: так долго оставаться

забытым на улице.

Мы думаем, что его отец, видимо, не слишком уж сильно печалился о его пропаже и легко

отказался от поисков, если он вообще заметил, что мальчика не видно, и предпринял хотя

бы какие-то шаги для того, чтобы разыскать его. Однако мальчик слишком слаб и

напуган, чтобы испытывать сильные чувства. Он заикается, говорит с большим трудом. Я

уверен, что он заикается из-за серьезного повреждения мозга, причиной которого стал

недостаток кислорода из-за долгого пребывания под слоем снега.

Сон помог нам подойти ближе к детским переживаниям Густава, связанным с

отвержением со стороны отца (знавшего об отсутствии его матери). Это, в свою очередь, вызвало из забвения чувство любви Густава к своему дяде-мяснику, а также то, что его

ужас перед этим человеком был вызван не видом его окровавленного мясницкого фартука, а событием, которое произошло вскоре после того, как Густав переехал в этот

деревенский дом. Однажды поздно ночью его дядя вошел в его спальню... детали этого

события проступили в финальном сновидении этой серии: Это сновидение, кажется, начинается с того, что на шее ребенка сомкнулись руки

взрослого мужчины. Мне около 6 лет, и я живу в небольшом городке в сельской

местности. В мир пришло какое-то облако, которое поглощает людей. Время от времени

это облако, встречая кого-то на своем пути, обычно мужчину, обволакивает его ноги, и

человек начинает растворяться в этом невидимом облаке.

Я еду в город на поезде. Я рад, что мне удалось убежать из района, в котором это облако

охотится на людей, но я беспокоюсь о том, что оно может последовать за мной и начать

пожирать людей в городе. Потом я оказываюсь на большой железнодорожной станции, там я вдруг ощущаю холод и покалывания на коже, как будто от мороза, я понимаю, что

облако рядом и я вот-вот попаду в него. Я пытаюсь отступить, но оно преследует меня. Я

двигаюсь по направлению к другим людям в надежде, что оно зацепится за кого-то

другого и отступит от меня, но облако не отстает. Жестами я прошу рабочих, чтобы они

дотронулись до меня. Один из них подходит и прикасается к моему пенису, вслед за ним

другой рабочий делает то же самое, они смеются надо мной. Они продолжают трогать

меня. Их прикосновения отгоняют ощущения, вызванные близостью облака, однако неко-

торые из этих ощущений все же остаются. Низ живота и половые органы как будто

скованы холодом - будто заколдованы или одержимы духом.

На этом сеансе Густав вспомнил, что его дядя лег на него и стал трогать его пенис. Густав

сопротивлялся, но дядя для того, чтобы заглушить его крики, сдавил его горло руками, сильно испугав Густава.

Мы должны прервать изложение истории Густава на этом моменте. Нет ничего

удивительного в том, что раскрытие и отреагирование травмы 6-летнего возраста с

сопутствующими ей чувствами деперсонализации и дереализации привело нас к более

ранним травматическим ситуациям, произошедшим с ним в 2-х и 3-х-летнем возрасте.

Густав и я были изумлены тем, как по мере разворачивания процесса воспоминаний, сновидения неотступно подводили нас к деталям ситуаций, которые скрывали его


диссоциированный аффект,- в том, разумеется, случае, если Густав чувствовал себя

достаточно безопасно в переносе. Иногда он становился «обидчивым » и раздражался по

отношению к нашей работе, временами им овладевало убеждение, что все это копание в

прошлом-лишь пустая трата времени! Это было похоже на сопротивление, которое

привносила в процесс терапии фигура Хранителя системы самосохранения,-

иллюзиониста, Шута/Дьявола, водителя автобуса, сумасшедшего доктора, террориста/

похитителя, владельца фабрики, облака. Очень постепенно, с большими возражениями, эти фигуры ослабляли свой контроль над «ребенком » из сновидений до тех пор, пока

аффект, связанный с травмой, не был раскрыт.

Персонифицированное сопротивление, возведенное системой самосохранения, является

обычным этапом психотерапии пациентов, испытавших травматические переживания, подрывающие сами основы жизни. Эти люди демонстрируют, говоря языком теории

объектных отношений, глубокую привязанность к своим внутренним преследующим

«объектам». Фрейд был первым (1923: 4а), кто подметил это явление. Он назвал его

«негативной реакцией на терапию », поскольку все попытки вселить надежду в этих

пациентов только неизменно ухудшали их состояние. Фрейд был убежден, что это

ухудшение было результатом атак «садистического суперэго» на «мазохистическоеэго»

пациента. Однако Фрейд кое-что упустил. Сопротивление росту и изменениям у

пациентов, перенесших психическую травму, только отчасти может быть объяснено

нападками

4 Калшед Д

садистического суперэго. Вопрос усложняется тем, что садистическое суперэго в то же

время является и заботящимся суперэго, т. е. «высшей » внутренней фигурой, которая, в

сущности, спасает психическую жизнь пациента, что является своего рода чудом, за

которое пациент бессознательно, может быть очень ему благодарен. С помощью этой

внутренней фигуры пациент получает доступ к измененным состояниям сознания (и, как

мы можем предположить, к измененным психофизиологическим состояниям), которые

оказывают сглаживающий эффект. От этой фигуры не так-то легко отказаться именно

потому, что в свое время, в прошлом, она «сработала » на сохранение того, что для

пациента, безусловно, является неоспоримой ценностью, а именно - на сохранение

неразрушимого личностного духа.

Кэй и ее дельфины

Те, кому довелось работать в качестве психотерапевтов с пациентами, перенесшими

психическую травму, имеют счастливую возможность увидеть на мгновение

удивительные жизнеоберегающие силы психики. Точнее, психотерапевты, работающие с

такими клиентами, имеют возможность бросить краткий взгляд на пути, по которым

нуминозная психическая реальность приходит на помощь травмированному эго.

Приведенный ниже клинический случай как раз и представляет пример такого «раскрытия

на миг (glimpse)».

Женщина, которую мы назовем Кэй, обратилась ко мне за психотерапией после серьезной

автомобильной аварии, в результате которой она провела на больничной койке несколько

недель, а ее руки остались обезображенными и изуродованными. В то время как она

залечивала тяжелые раны, полученные в аварии, ее жених «утратил к ней все свои чувства

» и разорвал помолвку, а ее друзья, ближе которых у нее никого не было на целом свете, неожиданно скоропостижно скончались. Ее положение, к тому же, осложнялось тем, что

она была под угрозой потерять работу, так как не могла больше справляться со своими


обязанностями из-за искалеченных рук. Для восстановления функционирования ее рук в

полном объеме необходимо было провести много болезненных операций, однако

состояние ее финансов ставило под вопрос возможность проведения этого курса лечения.

Нет нужды добавлять, что вследствие этой множественной травматизации Кэй впала в

депрессию и очень тревожилась о своем будущем.

Постепенно, по мере того как я узнавал ее, я понял, что страхи вследствие психической

травмы (traumatic levels of fears) не были чем-то новым для Кэй. В силу того что в детстве

она была исключительно чувствительным ребенком, она воспринимала острые грани

жизни весьма болезненно. Первые месяцы жизни она провела в инкубаторе, так как у нее

были проблемы с дыханием после преждевременных родов. Позже, будучи во всем

остальном счастливой и хорошо адаптировавшейся девочкой, она страдала от

продолжительных страхов смерти, от кошмарных сновидений о смерти, ее беспокоили все

те ужасные вещи, о которых она слышала вокруг себя,- угроза ядерной войны, ужасы

немецких концентрационных лагерей. Однако больше всего ее волновали вопросы, связанные со смертью. Как это так: ты «есть », а потом тебя «нет»? Как смерть возможна

сама по себе? Бывало, она лежала всю ночь напролет без сна, размышляя над подобными

вопросами. Когда же она попыталась задать эти вопросы своим родителям, ей дали

понять, что она слишком «чувствительная». Тогда она начала думать, что с ней что-то не

так.

Когда ей исполнилось три года и ее старший брат, которого она обожала, пошел в школу, она плакала целыми днями - она ведь была такой чувствительной! Когда умер ее щенок и

она была в отчаянии, вердикт суда был все тем же - «слишком чувствительная».

Эта чрезмерная эмоциональная чувствительность не очень-то соответствовала семейным

устоям, в которых главный упор делался на стоический самоконтроль и религиозную

жертвенность. Если вопросы Кэй слишком сильно отклонялись от «генеральной линии», то мать, бывало, промывала ей рот мылом, а папа, любивший выпить перед тем как

отшлепать, изводил ее своими уничижительными замечаниями. Положение вещей

усугублялось необучаемостью («как же ты можешь быть такой глупой!»). Позже, учась в

средней школе, она сильно отставала в развитии, у нее был слегка избыточный вес (мама

всегда следила за ее весом) и она чувствовала себя не приспособленной к жизни

уродиной.

Ее самоосуждение стало принимать коварные формы. Кэй стала винить себя во всех своих

трудностях. Одно из ее первых сновидений в анализе открыло преследующую сторону ее

все усиливающейся системы самосохранения: 4*

«Я в концентрационном лагере. Мы наблюдаем за людьми, которых уводят на казнь.

Женщина хватает меня за руку и уводит прочь из нашей группы. Она говорит мне, что я

должна все время держаться спиной к охранникам и не оборачиваться. Она сказала, что я

неоспоримый кандидат в крематорий, потому что из-за моих искалеченных рук я

несовершенна, а они сохраняют жизнь только тем людям, у которых нет изъянов».

Кэй все больше и больше уходила в свой внутренний мир по мере того как во время

подросткового периода формировалась ее перфекционистская, жестокая, как наци, система самосохранения. Она писала огромное количество грустных стихов, вела

дневник, в который записывала свои фантазии и рассказы, она развила в себе способность

«быстрой отключки ». В том случае, если дело обретало печальный оборот и она ничего

не могла предпринять, она просто «отключалась >>, покидала свое тело и «плавала » над

собой. Эта способность «выходить» из своего тела помогала ей в свободной игре с


образами, рождаемыми ее воображением. Это было подобно снам наяву, в один из этих

снов она даже могла входить более или менее по своей воле. В этом мире она обладала

особенной способностью общаться с собой и с таинственным внешним миром природы.

Это было подобно плаванию, которое она любила и в котором добилась исключительных

успехов, поэтому она иногда представляла свой сокровенный мир свободного плавания

как подводный мир. В этом подводном царстве у нее были очень близкие отношения с

дельфинами, к которым она питала особые чувства.

Примерно после восьми недель нашей работы Кэй перенесла еще одну травматическую

ситуацию. Она оказалась кандидатом на сокращение в своем учреждении, что делало

проблематичным финансовое обеспечение серии хирургических операций, так

необходимых ей. Это сокращение было волюнтаристски инициировано администратором

учреждения, в котором она работала. Администратор видел в ее случае угрозу компании, которая должна была бы произвести выплаты по страховке. Кэй была вне себя от отчаяния

из-за этой ситуации. Она чувствовала себя слишком зависимой от своей работы, дававшей

к тому же определенные преимущества по страхованию, поэтому не была способна

вступить в конфронтацию в этой ситуации. Чем больше она старалась угодить своему

боссу, тем сильнее

ухудшалась ситуация, это происходило до тех пор, пока ее унижение не достигло крайней

точки. В этот момент ей приснился сон, в котором появились дельфины.

Я присутствую на общем собрании персонала. Босс ворчит на меня и поворачивается ко

мне спиной. Я огорчена и спрашиваю его, что он имеет в виду. В ответ он только

саркастически вращает глазами. Я следую за ним на улицу. Он оборачивается ко мне и

спрашивает: «В чем твоя проблема?» И опять я не понимаю его. Внезапно его облик

меняется, и он становится похож на мальчишку из Латинского квартала - задиристого и

грубого. Он оставляет меня на углу улицы, он просит подождать его. Я в отчаянии.

Неожиданно я замечаю, как мимо меня начинают проплывать рыбы, я думаю, что я

внутри большого, круглого аквариума. Дети останавливались на углу улицы и указывали

руками на этих рыб. Затем появились два дельфина с похожими на бутылку носами и, обогнув угол, оказались прямо передо мной. Они внимательно следили за мной, когда

проплывали мимо. Я хотела поплыть вместе с ними, но должна была дожидаться своего

босса. Дельфины сделали еще один круг возле меня. На это раз их было уже девять, и все

они смотрели на меня. Они выглядели очень озабоченными, у них был совсем не

радостный и не счастливый, как обычно, вид. Возвращается мой босс. Он говорит, что

были проведены проверки и что он не может больше сотрудничать со мной. Я спрашиваю

его, почему. Я напугана и начинаю дрожать. Он говорит, что я мешаю ему, что я никогда

не должна брать слово на собраниях и жаловаться на что бы то ни было. Мимо

проплывает дельфин. Я спрашиваю, уволена ли я. Я начинаю плакать, но сдерживаю себя.

Мой босс говорит мне, что я могу идти. Дельфин возвращается и уменьшает скорость

своего движения. В моей голове звучит голос, который повторяет снова и снова:

«Дельфины, дельфины!» Я не могу больше сдерживать слезы. Я чувствую, что начинаю

задыхаться. Я просыпаюсь вся в слезах.

Рассказывая о своих ассоциациях по поводу этого сна, Кэй сообщила, что в последние

годы ей часто снились сны про дельфинов. Обычно дельфины появлялись в ее снах, когда

она сталкивалась с чрезвычайными обстоятельствами. «Я всегда чувствовала себя

чересчур уязвимой,- сказала она,-и в то же самое время странным образом защищенной, будто какая-то другая реальность находится


совсем рядом со мной ». Две недели спустя Кэй в самом деле была уволена с работы по

распоряжению ее босса, и в эту ночь дельфины опять появились в ее сновидении, однако

на этот раз они взяли ее с собой.

Я работаю в Аквапарке вместе с менеджером Дэннисом (с человеком, который в

действительности имеет взрывной характер и которого Кэй побаивается). Мы выполняем

какую-то работу в глубокой части бассейна, вокруг нас много дельфинов. Некоторые из

них мне знакомы. Я хотела бы уплыть вместе с ними, но я должна помогать Дэннису, который как раз в этот самый момент вдруг обнаружил, что он что-то забыл. Он очень

рассердился и стал обвинять меня. Он расхаживает туда-сюда и кричит на меня.

Дельфины опять появляются на поверхности, призывая меня уплыть вместе с ними. Я

хочу присоединиться к ним, но опасаюсь, что не смогу нырнуть так же глубоко, как они. Я

боюсь, что мне не хватит кислорода. Дэннис, между тем, злится все больше и больше, бушуя на берегу бассейна. Я вижу, как дельфин подплывает ко мне, он подныривает под

меня, потом подхватывает и увлекает меня с собой так быстро, что я вынуждена крепко

ухватиться за его плавник. Мы погружаемся все глубже и глубже. Все остальные

дельфины плывут вместе с нами. Я в панике, потому что мне не хватает воздуха, но тут же

мы вновь оказываемся на поверхности. Дельфин показывает мне, как дышать через

отверстие для дыхания, которое находится у меня сзади на шее. Я впервые узнаю, что у

меня есть это отверстие. Мы ныряем очень глубоко, и дельфин говорит мне, чтобы я

продолжала держаться за него пока мы плывем.

Дэннис возвращается и сердито зовет меня. Мы уплываем прочь от него. Я не вижу, куда

мы плывем. Дельфин говорит мне, чтобы я держалась и тогда со мной все будет в

порядке. Время пришло, я берусь крепче за его плавник, и мы стремительно несемся, рассекая воду.

Интерпретация и теоретический комментарий

Мы видим на материале сновидений Кэй, как посланцы трансперсональной системы

самосохранения в ее позитивном аспекте (образы дельфинов) приходят на помощь

сновидческому эго, которое находится в состоянии сильной тревоги передлицом

отвержения и/или приступа ярости со стороны негативного аспекта той же самой «систе-

мы» (образы босса и Дэнниса). Другими словами, Кэй травмируют не одни лишь

обстоятельства внешнего события. Внешнее событие, и в самом деле достаточно трудное

для кого бы то ни было, усилено критическими нападками ее внутренних архетипических

фигур - именно это сочетание внешнего и внутреннего аспектов делает ситуацию

травматической. Из сновидения Кэй о концентрационном лагере мы знаем, что страх Кэй

является не просто ее реакцией на внешнюю угрозу, он связан с «нацистской», карающей

частью ее «перфекционистского я », сформировавшегося в контексте ее отношений с

родителями. Внешнее событие само по себе не определяет психическую травму.

Проблема обусловлена тем фактом, что ее эго интерпретирует внешние события как некое

доказательство истинности того, что она «ненормальна» и вызывает отвращение -

разрушительные выводы, к которым она пришла когда-то в детстве. Видимо, именно это

имел в виду Генри Кристел (Krystal, 1988), когда сказал, что травма - это не просто

перегрузка в цепи. Травма связана со смыслом - в нашем случае речь идет о негативном и

искаженном смысле, который Кэй, будучи маленькой девочкой, придала своим

страданиям,- то, что она сама каким-то образом несет вину за все те «плохие » вещи, которые с ней случались.

Образ дельфина в мифологии


Интересно, что система самосохранения приходит на выручку Кэй в образе дельфина.

Образ дельфина, как может быть никакой другой мифологический образ, лучше всего

подходит для воплощения позитивных целительных энергий Самости и функции

хранителя личностного духа в ситуациях чрезвычайной опасности, ведь дельфины часто

спасают людей, находящихся на грани жизни и смерти (для сравнения: Graves, 1955).

Грейвс, например, приводит греческий миф о том, как Арион, сын Посейдона, искусный

музыкант, играющий на лире, был приговорен к смерти моряками, позарившимися на его

богатство. Допев свою последнюю песню, Арион прыгнул за борт корабля и приготовился

к смерти. Однако дельфин спас его и доставил раньше корабля в Коринф, где, после того

как ему был оказан царский прием, он обличил своих самозванных судей и палачей, которые явились причиной собственной гибели*. Та-

v Грейвс Р. Мифы Древней Греции.- М.: Прогресс-Традиция, 1999, т. 1, с. 330-331.

ких историй можно найти довольно много. В соответствии с сюжетом другой

мифологической истории, Энол в отчаянии прыгнул за борт корабля, желая

воссоединиться со своей утонувшей возлюбленной на дне океана. Его возлюбленную

спасает самец дельфина. Другой дельфин спас Па-лантуса, когда тот тонул по пути в

Италию, и, наконец, сам Аполлон в поисках подходящего места для своего оракула

прыгнул за борт критского корабля, превратившись в огромного дельфина, и привел

изумленных моряков к Дель-фам. Здесь он открылся им и повелел устроить в этом месте

храм Аполлона Дельфийского (вышедшего из дельфина), назначив хранителем своего

оракула (см. Tripp, 1970, р. 62).

Другие связи между темой возрождения духа и образом дельфина мы можем найти у

Павсания, изложившего предание, согласно которому Тар, сын Посейдона и дочери

Миноса Сатирейи (произошедшей от сатира), был Новогодним Ребенком, которого

приносил дельфин в дорийский город Тарентум. Исходя из других источников у

Павсания, Грейвс указывает на то, что ритуалы, связанные с празднествами, посвященными Новогоднему Ребенку, особенно распространенные в Коринфе, исполнялись при участии дрессированного дельфина, которого обучали жрецы бога

Солнца*.

Эти мифологические сюжеты укрепляют символическую взаимосвязь между тем

разумным «центром » бессознательной психики, которую Юнг назвал Самостью, и

удивительным, умным, веселым и человечным обитателем подводного мира - дельфином.

По-видимому, эта связь и ее функция охраны личностного духа так же стары, как и само

человечество.

Патриция и дитя-призрак: когда дух возвращается в тело

Патриция была женщиной средних лет. Ее юность прошла в бедности, на стоянках для

жилых автоприцепов и в мотелях - ее семью каждый раз прогоняли с очередного места

жительства, ее мать была пьяна большую часть времени, а отец был на войне. Отец

вернулся домой, когда ей исполнилось 2 года, он принес с собой в дом пламя войны, бушевавшее в его попойках и приступах ярости, во время

* См. Грейва, цит. изд., с. 332.

которых он избивал мать. Однажды отец чуть было не задушил ее насмерть прямо на

глазах у Патриции, после чего мать принуждала ее спать вместе с собой для защиты от

отца. Все свое детство Патриция провела в страхе. Она старалась изо всех сил улучшить


ситуацию в семье - заботилась о других детях, желая дать им детство, которое постепенно, с годами, уходило от нее самой. Она стала маленькой мамой этого семейства: готовила

пищу, убирала постели, волокла пьяную мать из баров домой и так далее. Однако

наступил такой момент - ей было между 4 и 5 годами,- когда эта маленькая храбрая

девочка, позже ставшая моей пациенткой, сломалась. Ее дух покинул ее. Все краски

померкли - остаток ее детства, по ее словам, был буквально выкрашен в черно-белый цвет.

До начала нашей терапии Патриция участвовала в групповом семинаре, где она проделала

процедуру активного воображения, и образ, появившийся во время этой работы, отчасти

послужил мотивом к началу терапии. В ее видении к ней подошел мужчина-проводник и

отвел ее в храм. Глубоко внутри этого каменного святилища, в затемненной комнате, на

возвышении, похожем на алтарь, лежала маленькая девочка. Однако эта девочка была

сделана из камня. Патриция стояла рядом с этой девочкой, и та медленно оживала.

Девочка раскинула руки - внутри ее тела сияла звезда. Эта прекрасная звезда из золота

сверкала всеми цветами, но постепенно она превратилась в бляху шерифа, и видение

закончилось.

Ассоциации моей пациентки указали на важную связь между образом шерифского значка

и сновидением, которое я приведу ниже. В начале своей карьеры она работала в приюте

для детей, от которых отказались родители, и для детей с нарушениями в развитии. Она

часто принимала участие в процедурах по оформлению приема этих детей в приют. На

нее возлагалась обязанность оформлять у шерифа бумаги, которые удостоверяли, что

мать, сдававшая ребенка в приют, лишается всех прав на этого ребенка. Патриция

ненавидела эту процедуру, она чувствовала, что это добавляет еще одно унижение к тому, что уже пережила мать.

Все это всплыло позднее. Когда Патриция работала со своим видением, она поняла, что

эта каменная девочка в храме - она сама. Определенный смысл заключался для нее в том, что девочка была сделана из камня, ведь сама Патриция чувствовала, что она будто бы

заморожена внутри, отделена от своих эмоций, своей сексуальности. Ее состояние можно

было охарактеризовать как депрессию.

Во время последующего курса терапии, после многих сеансов, которые мы провели, исследуя ее детство, в переносе появилось действительное переживание травмы.

Патриция испытывала чувства ярости и горя по поводу того, что «любовь », которую она

чувствовала к своему аналитику, не может быть прожита в «реальном » мире, что

взаимность в наших отношениях, которую она себе вообразила, является иллюзорной. Это

привело к тому, что во время сеансов мы переживали циклы притяжения и отталкивания, ухода и восстановления связей. Ретроспективно я рассматриваю этот процесс как

постепенную трансформацию системы защит ее системы самосохранения. Бывало, ее

демон нашептывал ей: «Смотри, я предупреждал тебя об этом - ему наплевать на тебя, ты

для него всего лишь еще один «случай »!» - ион вырывал ее из наших отношений. Потом, после ее ухода, мы каким-то образом восстанавливали контакт, и наша работа

продолжалась. Каждый раз, раскрывая свои чувства таким образом, она изменяла своему

демону и открывалась навстречу отношениям и своему «истинному я ».

Процесс, в который мы с Патрицией были вовлечены, с той или иной степенью точности

можно было бы назвать «работой горя ». Здесь важно отметить, что это включало в себя и

мою собственную «работу горя ». Для того, чтобы подвести работу к «фазо-

соответствующему » разочарованию* в травматогенной защите, необходимо бросить

вызов позитивным отношениям переноса/контрпереноса, вызывающим взаимное

удовольствие, доставляющим обеим сторонам много радости и возможностей для


потворствования ad infinitutn**. Часто дьявольский «голос », источником которого служит

система самосохранения, до такой степени деморализует пациента, что симпатизирующий

ему терапевт легко впадает в соблазн просто предоставить позитивный «контрголос » для

того, чтобы утешить пациента и вдохновить его. На самом деле это необходимо лишь на

первых фазах психотерапии. В дальнейшем, ограничиваясь подбадриванием , мы

оставляем пациента на милость его демонов. Поэтому необходима констелляция хотя бы

какого-то аспекта исходной травмы в отношениях переноса, а для этого приходится

констеллировать конфликт с пациентом. Для выполнения этой задачи нужна

чрезвычайная деликатность,

* См. примеч. к стр. 232. ** До бесконечности (лат.) так как внутренний демон использует межличностную природу терапии в своих попытках

убедить пациента изнутри, что надеяться на «реальные отношения » с терапевтом, по

меньшей мере, несерьезно, а без этого все безнадежно. В самом деле, очень часто можно

услышать сомнения в том, что в терапии возможно создание такой взаимности между

пациентом и терапевтом, которая компенсировала бы ее недостаток в детских отношениях

пациента, что составляет ядро переживания ранней депривации у пациентов, страдающих

от последствий психической травмы. Безусловно, есть люди, которым еще в младенчестве

был нанесен такой ущерб, что они не могут получить помощь от терапии именно в силу

парадоксального сочетания в ней близости и сепарации.

Как бы там ни было, проблема Патриции заключалась не в этом. Она храбро принимала

переживание разочарования во мне и в ситуации в целом, отдавая себе отчет в том, что это

является этапом восстановления ее истинной жизни в этом мире, чего она отчаянно

желала. Каждый раз, когда мы сталкивались лицом к лицу с ограничениями, которые

терапия накладывала на наши отношения, то, что приносилось в жертву на одном уровне

(иллюзии), возникало на другом уровне (отношения),- именно поэтому жертва (sacrifice) означает «сделать святым, духовным» (make sacred). Во время этого сложного периода с

Патрицией стало происходить нечто, что я могу описать только как возвращение ее духа в

ее тело. Я хочу привести здесь сновидение, в котором нашел отражение этот процесс, потому что в этом сне представлен образ того, как в детстве дух покинул ее. По иронии, этот сон об уходе духа мог присниться только тогда, когда его возвращение стало

безопасным.

Содержание ее сновидения помещено в контекст ее первой работы в детском приюте. Я

перескажу его от первого лица, как он был рассказан мне Патрицией.

Я нахожусь в доме, где, по-видимому, живет маленькая девочка, в этом доме полно

юристов самых разных мастей. К производству принято дело о выводе девочки из

травмирующего окружения... о лишении ее родителей их родительских прав. Главный

адвокат рисует на стене диаграмму, демонстрирующую, что ребенок испытывает тревогу

каждый раз, когда мать или отец находятся рядом. Неподалеку стоит бабушка девочки, которая не-

вероятно сильно ее любит, бабушка здесь для того, чтобы защитить ее от матери и отца. В

этой ситуации я исполняю обязанности судебного клерка. Я понимаю, что бабушка

покинет девочку. Она не раскрывает никому, как ужасно она себя чувствует. Она должна

быть грубой и бесчувственной для того, чтобы создать впечатление, что в этой семье для

ребенка не осталось чувств, потому что она хочет, чтобы главный адвокат вызволил

ребенка из этой семьи. Я вывожу бабушку этой девочки наружу, сдавливаю все ее тело в

крепких объятиях для того, чтобы вытянуть из нее ее чувства. Мы обе начинаем плакать.


Я понимаю, что она должна сейчас переживать все свое горе. Она хочет потерять эту

маленькую девочку, потому что она знает, что это является единственным способом

спасти ребенка.

Потом я смотрю наверх и вижу маленькую девочку, которая смотрит вниз из верхнего

окна, и в этот момент я понимаю, что этот ребенок также является мной. Мне/ ей около 4

или 5 лет. Я машу ей рукой, чтобы она спускалась вниз, и по мере того как она спускается

вниз, я понимаю, что она не настоящий ребенок, а своего рода дитя-призрак. Она вся как

бы соткана из эфира и воздушных пузырьков. Она спускается к нам. Я передаю ее в руки

бабушки, так что она может почувствовать всю нашу любовь к ней, когда она будет

освобождена.

Когда Патриция рассказывала мне этот сон, она чувствовала невероятную грусть, но она

не знала почему. Она предполагала, что это может быть связано с каким-то случаем на ее

работе. После долгого молчания я просто сказал ей, что я думаю об этом сне. Я полагал, что сон этот о событии, которое случилось с ней, когда ей было 5 лет... Возможно, тогда

она не могла продолжать оставаться целостной личностью и какая-то ее часть должна

была быть «освобождена » в безопасности. Я сказал ей, что это была ужасная потеря, по

поводу которой, до настоящего времени, она не могла даже испытывать горя, и этот сон

парадоксальным образом приснился ей именно теперь, после нашей совместной работы, потому что, наверное, эта девочка вернулась в ее тело. Теперь она достаточно сильна, чтобы пережить чувство потери и позволить этому переживанию обрести какой-то

«смысл».

Она приняла смысл своих переживаний, и это усилило чувства, которые она испытывала

до окончания этого сеанса. Здесь мы видим пример того, как сновидение связыва-

ет вместе аффект и образ при условии готовности к этому психики, образуя смысл, который, в свою очередь, открывает дорогу дальнейшему страданию - на этот раз

осмысленному страданию, которое может быть инкорпорировано в глубинное

повествование об индивидуальном жизненном пути. Таким образом восстанавливается

трансцендентная функция, заново обретается способность к деятельности воображения и

возможность символической жизни.

Этот сон, как и предыдущее видение каменного ребенка, были истолкованы мной

следующим образом: когда жизненные надежды 4-х или 5-летней девочки, которая позже

стала моей пациенткой, были разрушены и она отказалась от своего духа, в ее психике

появилось и овладело им нечто, что я описал как архетипическую защиту Самости. Это

нечто (figure), как я предположил, обратило ее дух в камень и вложило в его руки звезду -

звезду, которая являлась как символом неразрушимой, неизменной сущности, так и

значком шерифа - «знаком » того, что от духа этого ребенка отказались «официально».

Сновидение рисует картину освобождения этого духа. Образы главного адвоката и

бабушки я бы проинтерпретировал как разные аспекты Трикстера-охранни-ка ее системы

самосохранения. Вместе они обводят вокруг пальца семью. Главный адвокат и бабушка

действуют заодно для того, чтобы обеспечить безопасное освобождение этого ребенка-

духа, а пациентка, в чье тело нисходит дух, делает все, чтобы по «возвращении» этот

ребенок чувствовал, что его любят. Плотные, крепкие «объятия » свидетельствуют о вновь

обретенном пациенткой воплощении.

Мы можем рассматривать этот момент также как освобождение Самости от защитных

функций ради исполнения ее исконной работы психопомпа и посредника в процессе


индивидуации. Вышеизложенное является, по крайней мере, одним из вариантов

представления всего того, что Патриция и я пережили в этот период чрезвычайно

быстрого углубления нашей работы. В последующие недели ее сновидения стали

концентрироваться вокруг конкретной цели (telos) или направления, сеансы проходили в

атмосфере большего сотрудничества и взаимопонимания, постепенно темп работы

замедлился, и возникло чувство благодарности за осмысленную работу.

Здесь мы сталкиваемся с высшей иронией, которая заключается в нашей работе с

психикой. Те же самые внутренние силы Самости, что, казалось, сводят на нет все наши

терапевтические усилия, с такой очевидностью относящиеся к силам смерти, расчленения

и аннигиляции сознания, в то же время являются источником новой жизни, более полной

интеграции и истинного просветления, если только эти силы подвергаются процессу

трансформации в «достаточно хорошем» психоанализе. Здесь мы подходим ближе к

пониманию слов, которыми Дьявол описывает себя в «Фаусте» Гете. Отвечая на вопрос

«Кто ты?>>, Дьявол говорит:

Часть силы той, что без числа, Творит добро всему желая зла.

(Гете*)

Психосоматические расстройства и система самосохранения

Далее я намерен использовать примеры из случаев Ли-норы и Патриции для иллюстрации

взаимосвязи между разумом, телом, психикой и духом как в случае психического

здоровья, так и в случае психических нарушений, связанных с травматическим опытом.

Мы знаем, что наши пациенты, перенесшие психическую травму, вынуждены

диссоциировать разум и тело. В итоге они страдают от депрессии и утрачивают свой дух.

Как мы можем понять эту утрату духа и каким образом эта утрата соотносится с разумом, телом, психикой и душой? Как мы можем помочь этим людям вновь обрести их

утраченный дух? Какая работа необходима для того, чтобы подготовиться к возвращению

духа?

Разум

Д.В. Винникотт предположил, что в том случае, когда мать неадекватно заботится о своем

ребенке, разум (mind) при иных, благоприятных, условиях интегрированный с

психосоматическими переживаниями, становится «вещью в себе» (Winnicott, 1949: 246).

Это приводит к тому, что «разум», сформировавшийся преждевременно, узурпирует

функции внешней среды (enviromental functions). В ито-

* Пер. Пастернака Б.Л.

ге образуется патологическая структура «разум-психика» или «разум-объект». Эти

патологические структуры (см. Corrigan& Gordon, 1995) «разум-психика» или «разум-

объект» эквивалентны нашей системе самосохранения. Разум не используется для того, чтобы придать смысл новым ощущениям и переживаниям, наоборот, разум навязывает в

новой ситуации тот смысл, который он образовал в исходной травматической ситуации.

Как мы уже видели, это обычно эквивалентно осуждению (condemnation) внутреннего

детского «я » тираническим Защитником/Преследователем.

Обычно понятие «разум» включает в себя представления о рациональных чертах

мышления, которые в основном связаны с активностью левого полушария мозга, с


тенденциями к оперированию абстракциями, концептами и правилами логики. Это

понятие также включает представление о способности к рефлексии и интерпретации

потока актуальной информации посредством процесса перевода нейрогуморальных

сигналов тела в мысленные представления, такие как слова и понятия. Используя

юнгианский язык, мы говорим о функции логоса - способе, которым наш разум придает

форму и создает представления о поступающей в виде телесных ощущений

недифференцированной информации. Язык является центральным компонентом функции

логоса; в результате развития языковых средств представления, переживания становятся

понятными как самому себе, так и другим людям. Включая правопо-лушарные функции в

нашу концепцию разума, следует сказать, что представления не являются одними лишь

сухими словами, это живые образы, слова, связанные с телесными ощущениями,-

примером тому служит поэзия.

Дух

Ранее мы упоминали о том, что когда ранняя травма Линоры и Патриции стала

непереносимой, в их психике произошло расщепление, их личностный дух покинул

единую структуру тело/разум и ушел в область бессознательного, став для них

источником меланхолических фантазий. Такого рода фантазия представляет собой

бесплотное (ethereal) пространство и, как ясно показал нам Винни-котт, не является

эквивалентом воображения. Отражение этих клинических фактов мы можем найти в

древней энергетической системе, разработанной в алхимии, которой так интересовался

Юнг. Старое алхимическое изрече-

ние гласит: «В человеческом теле имеется определенная эфирная субстанция... небесной

природы, известная очень немногим, которой не требуется никакое лекарство, ибо она

сама является безотказным лекарством» (Jung, 1955: 114п*). Это «оживляющее начало», согласно учению алхимии, является natura abscondita (скрытой природой), доступной

восприятию только внутреннего человека. В алхимии этот «живительный » дух тела имеет

два аспекта - земной и небесный. Небесный аспект представлен в образе крылатого

существа, которое может достигать пространств эфира и восходить на Олимп, общаться

там с Богами, доставляя затем их послания к человеку. Алхимики называли этот двуликий

дух Гермесом, или Меркурием. Меркурий, сам являясь двойственной фигурой, объединяет в себе противоположности: разума и тела, света и тьмы, женского и мужского.

Как воплощенный дух, Меркурий пред ста вляет собой то, что Парацельс назвал «lumen naturae» (свет естества). С другой стороны, как небесный дух, обитающий на эфирных

высотах, он представляет неземной лучезарный «numen», или небесный свет. Как

напоминал нам Парацельс:

... так же, как в человеке почти ничего не может существовать без божественного numen.

так же в нем ничего не может существовать и без природного lumen. Человека делают

совершенным numen и lumen, только эти два. Все берет свое начало из этих двух, и эти

два находятся в человеке, без них же человек есть ничто.

(Jung, 1954 para 388)

То, что Парацельс называет «сосудом света», или «lumennaturae», философы-

неоплатоники называли «тонким телом ». Они считали, что это тело состоит из материи

более тонкой природы, чем та, что образует физический мир, в то же время тонкое тело

отнюдь не является одним только духовным образованием. Для обозначения духовной

сферы эти философы использовали слово «пневма », переходную же область они

называли «somapneumaticon» - духовным или эфирным телом, что, конечно же, является


парадоксом. Это тонкое или духовное тело, согласно воззрениям неоплатоников, представляет собой внутренний образующий жизненный принцип любого человека.

Совер-

* Юнг К.Г. Mysterium Coniunctionis. M.-K.: Рефл-бук-Ваклер, 1997, с. 117, 249-250.

шенствование этого принципа было главной темой алхимии (см. Mead, 1967: 34ff.). Это

соотносится с нашей концепцией психики.

Психика

Понятия тонкого или духовного тела весьма близки к тому, что Юнг обозначил как

психика (psyche); порой он даже указывал на то, что эти понятия тождественны.

Клинический пример, который привел Юнг, показывает, что болезнь может быть

локализована именно в этой области: может страдать психика, в то время как тело или

разум остаются в полном здравии.

Пациентом Юнга был интеллигентный, успешный мужчина, одержимый идеей, что у него

рак кишечника, при этом анализы давали негативный результат. Доктора пытались

убедить этого мужчину в том, что в физическом плане с ним все в порядке и ему не о чем

беспокоиться, т. е. он не страдает «настоящим» онкологическим заболеванием. Однако эта

болезненная идея преследовала его и все более овладевала им, пока, наконец, вся его

жизнь не оказалась поглощена ею - при всем том, что рационально, умом, он понимал, что

это раковое заболевание было только плодом его воображения (Jung, 1937b: para. 12).

Далее Юнг приводит следующие комментарии:

Когда дело касается невроза, привычная нам материалистическая концепция психики едва

ли сможет помочь. Если бы душа была наделена какой-нибудь, пусть тонкой, но телесной

субстанцией, мы могли бы, по крайней мере, сказать, что эта, подобная дуновению ветра

или дыму, субстанция страдает от вполне реального, хотя в нашем примере и

воображаемого, мыслимого заболевания раком - точно так же, как наше грубое тело

может стать носителем такого заболевания.

(ibid.: para 13*)

Юнг продолжает свои рассуждения, указывая на то, что этот человек был болен, но не

физически и не умственно - он знал, что у него нет рака - однако страдала его психика, в

каком-то смысле третья переходная область. Здесь Юнг подчеркивает реальность

психики. Заболева-

Юнг К.Г. Архетип и символ. М.: Ренессанс, 1991, с. 136.

ние психики, по его мнению, точно так же «реально », как заболевание тела или разума, несмотря на то, что психическая реальность тонка и нам трудно уловить форму ее

существования. Вот что Юнг говорит о психике:

Согласно лежащему в основе этого представления о психическом, это субстанция

наполовину телесной, наполовину духовной природы; некая «anima media natura»*, как ее

называли алхимики, т. е. наполовину душа, наполовину природа, андрогинная по сути, объединяющая в себе противоположности, сущность, никогда не бывающая полноценной

в индивиде изолированно от окружающих. Не связанное ни с кем человеческое бытие

лишено цельности, так как достигнуть ее человек может только благодаря душе, а сама


душа, в свою очередь, немыслима без «Ты» другого. Целостность состоит из соединения

«Я» и «Ты», являющихся частями того трансцендентного единства, сущность которого

постижима только в символической форме, например, в символах rotundum""", розы, колеса или conjunctio Solis et Lunar"'*.

(Jung, 1946: para. 414****)

Итак, мы локализуем психику в области, которую Винникоттназвал

«переходнымпространством».Болезнь индивида, чьи разум и тело отщеплены друг от

друга после перенесенной психической травмы, гнездится в этой третьей области - в его

или ее психике, а не обязательно в теле или разуме. Человек, страдающий от последствий

психической травмы, может иметь блестящий «ум». Он может быть весьма одаренным

или эффективным в интеллектуальной деятельности (даром что обычно такие люди

скорее чувствуют себя в своей тарелке в тех видах деятельности, которые требуют

абстрактного мышления, или в тех, которые ограничены областью утонченной эстетики, но не в том, что требует личностной вовлеченности). Точно так же такие люди могут

иметь здоровое тело. Они могут принимать участие в экстремальных видах спорта, демонстрировать незаурядные физические навыки и чудеса выносливости: участвовать в

марафоне, в десятибо-

Душа промежуточной природы (лат.) ** Круглое (лат.)

*** Соединение Солнца и Луны (лат.)

**** Юнг К.Г. Практика психотерапии СПб.- М.: Университетская книга - ACT, 1998, с.

252-253 (с ред.)

рье, заниматься бодибилдингом и так далее. Однако при внимательном рассмотрении мы

увидим, что в телесных переживаниях этих людей нечто отсутствует, и этот недостающий

компонент в первом приближении может быть описан как личностный дух, ощущение

жизненности, интимности, уязвимости. Эта утрата вызывает компульсив-ное чувство

неудовлетворенности, заставляет человека пускаться на поиски все более интенсивной

стимуляции. На самом деле эти люди ищут психику, или душу - место, где разум и тело

могут встретиться и двое могут полюбить друг друга. Истинное рождение личностного

духа может состояться, если человек выдержит это напряжение, но первым делом

необходимо найти свою психику, или душу. Исходя из этих соображений, мы говорим о

психопатологии или о психотерапии.

Понимание того, что душа является наполовину телесной и наполовину духовной

субстанцией, имеет некоторые практические приложения. Одна из опасностей

психотерапии заключается в том, что она может стать слишком «умственной (mental)»

(словесной) и в итоге связь с телом будет упущена. Когда это происходит в психотерапии, также теряется связь с психикой. С другой стороны, смещение акцента в работе

психотерапевта только на телесные симптомы таит в себе опасность высвобождения

слишком большого массива соматической энергии, при этом «сырой» аффект остается

недоступным разуму, так как отсутствуют понимаемые им образы или слова. Если

аффект, имеющий телесную основу, не может быть выражен в контексте человеческих

отношений вербально или в символической форме, то он не может достичь уровня

«смысла », того места, где находится психика. Поэтому терапевты, работающие только с

телом (body-workers), также могут потерять психику, и если это происходит, то теряется

всякая возможность работать на подлинную трансформацию.


Расщепление разума, тела и духа при травме

В предыдущей главе мы обсудили, каким образом система самосохранения, образовавшаяся при ранней травме, не позволяет всем элементам целостного переживания

быть представленными одновременно и как это приводит к атаке на связь между

душевным (mental) и соматическими компонентами переживания. Мы могли бы сказать, что

поскольку соматические и ментальные компоненты отличаются друг от друга «по

определению », защита системы самосохранения использует это несоответствие между

разумом и телом, разделяя переживание. Аффективные и чувственные компоненты

переживания сохраняются в теле, а отщепленный аспект мысленного представления

остается в «разуме». Соматические ощущения и состояния физического возбуждения у

такого человека не могут стать осознанными, т. е. его или ее разум в этом случае не имеет

возможности оформить телесные импульсы с помощью слов или образов. Вместо этого

сообщения, исходящие от тела, должны разряжаться как-то по-другому, оставаясь, таким

образом, досимволическими. Такой индивид не будет способен найти слов для своих

чувств, и это ставит его в чрезвычайно невыгодное положение. Он не сможет

психологически проработать чувственный опыт, играя с символическими значениями, переживание чувства реальности и полноты жизни будет отнято у него, результатом чего

становится трагическое состояние, известное как деперсонализация.

Например, постоянное отвержение матерью, которое Линора переживала в детстве, не

могло быть «сохранено » как воспоминание и осталось лишь как ощущение ужасного

напряжения в желудке, положившее начало ее ранней язвенной болезни. Только тогда, когда чувства, связанные с этим отвержением, вновь ожили в отношениях с ее мужем, она

смогла восстановить «зависящие от состояния » воспоминания о ранней травме - она

оказалась способной на это, когда у нее имелся образ ее детского «я » и поддерживающие

терапевтические отношения, которые помогали ей в этом. Юнг однажды сказал, что

простое от-реагирование (abreaction) травмы не представляет собой исцеляющего

фактора: «переживание должно быть воспроизведено в присутствии врача» (Jung, 1928a: para. 269). По-видимому, присутствие свидетеля переживания необходимо для

констелляции той самой «инаковости », которая вводит в действие психику в качестве

«третьего» фактора.

Обычно психика является тем органом переживания, который создает связи и ассоциации

между элементами личности, преследуя цели интеграции, целостности и единства

личности. Однако в случае травмы мы видим, что психика не только устанавливает связи, но и разрушает их -

расщепляя или диссоциируя. Мы могли бы представить диссоциативные защиты психики

в виде «маленького человечка », который смотрит за тем самым предохранителем в

электрической цепи в доме и разрывает цепь, как только ударяет молния. Это

обеспечивает личности выживание - в условиях травмы целью психики является не

индивидуация, а выживание. Защита психики спасает жизнь, однако спустя какое-то

время она ошибочно принимает каждую «вспышку света» за ту самую когда-то

пережитую катастрофу и компульсивно разрывает цепь. При этом платится чудовищная

цена - потеря духа. Живительное начало психической жизни или то, что мы бы назвали

духом, уходит, когда разум и тело разделены.

С этого момента положение вещей несколько усложняется, так как возникает вопрос:

«Куда уходит дух?». Как мы видели на примере наших случаев, зависимые от состояния


«воспоминания» точки напряжения в желудке как раз и могут быть одним из таких

«мест», куда уходит дух. Другими словами, он инкапсулируется в неких «соматических»

бессознательных состояниях. Однако мы также видели, на примере Линоры, что ее дух

был инкапсулирован и в «разуме»-в этом искаженном и искажающем внутреннем мире, сплетенном из архетипических фантазий; Винникотт (Winnicott, 1971a: 32) назвал это

«фантазированием», противопоставив воображению. Мы могли бы назвать его

«душевным» или «духовным» бессознательным. В случае Линоры картина выглядела так, будто бы существовало два «места », где была инкапсулирована энергия: одно в ее теле и

другое в ее разуме. Оба были «бессознательными». Однако вместо того, чтобы говорить о

«бессознательном » во множественном числе, мы, следуя Юнгу, скажем, что

бессознательное имеет два аспекта или «полюса »-один полюс соотносится с инстинктом

и с телом, а другой - связан с духовным измерением бытия.

В аналогии Юнга психика располагается в видимой части спектра. В этой части спектра

человеческий глаз может воспринимать цвета от красного на одной границе до

фиолетового - на другой. На каждой из сторон спектра есть «цвета», которые являются

«бессознательными», так сказать, вечно вне осознания. На одной стороне - инфракрасные

лучи, а на другой - ультрафиолетовые. Мы можем представить себе инфракрасную

область как хто-

нический или «психоидный» уровень - инстинктивную, телесную сторону

бессознательного, а область ультрафиолета как духовное или «высшее» душевное

измерение бессознательного. По-видимому, психика использует крайние области спектра

тело/разум как депозитарий, как «места », куда уходит личностный дух, где он может

быть скрыт. Вероятно, дух отправляется одновременно в оба места, когда он покидает

единую структуру тело/разум. «Возвращается » же он также из двух мест одновременно.

Личностный дух не только сходит с небес в виде голубя, как это изображено на

средневековых образах нисхождения Святого Духа. Он также появляется и снизу - из

телесного нижнего мира как распрямляющаяся змея Кун-далини. Когда эти два аспекта

духа встречаются, мы имеем то, что можно было бы назвать рождением души или

психики и воплощением духа или божественного ребенка. «Numen» и «lumen»

воссоединяются (см. Jung, 1949: paras 259-305).

Глава 3

Д налог между Фрейдом и Юнгом о внутреннем мире травмы

Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с

Богом борется, а поле битвы - сердца людей. Достоевский, «Братья Карамазовы »*

Жане и демоны одержимости

Глубинная психология берет свое начало в открытии того факта, что человеческая

личность содержит в себе не один, а два (и даже больше) центра организации и

идентичности. К середине девятнадцатого века последователями Мессмера, практиковавшими гипноз и «животный магнетизм», было опубликовано множество

замечательных работ с яркими описаниями случаев раздвоения личности или

множественной личности, состояний сомнамбулической одержимости, каталепсии и

других форм «дипсихизма » (см. Ellenberger, 1970:112-47). Эти исследования наглядно

продемонстрировали, как в измененном состоянии сознания вторичное эго-состояние, со

своей собственной полноценной жизнью, берет контроль над повседневной личностью

индивида.


Вторичная личность, изучавшаяся в этих ранних исследованиях, рассматривалась как

«демоническая», находящаяся во власти «духа» (обычно злого), овладевающего

* Полное собрание сочинений. Л.: Наука, 1976, т. 14, с. 100.

личностью изнутри. Часто в состоянии гипнотического транса этот дух одержимости

называл себя демоном. Задолго до работ Жане и Фрейда было известно, что источник

власти демона одержимости находится в тяжелом травматическом опыте и что состояние

демонического «транса » каким-то образом блокирует организацию травматического

опыта в виде воспоминаний. В ранних работах Шарко и Жане описывалось, как демоны, имеющие свои имена, лестью и уговорами вовлекались в процесс лечения. Их

гипнотическая власть над эго пациента «переносилась » на врача, и таким образом

травматические воспоминания могли быть восстановлены.

Жане особенно нравилось обводить вокруг пальца этих внутренних демонов. Один из его

пациентов, названный Ахиллом, был одержим самим Дьяволом и извергал потоки

богохульства и проклятий до тех пор, пока Жане хитростью не вовлек этого внутреннего

демона (используя метод автоматического письма) в сотрудничество с ним в процессе

лечения, и тот взял на себя гипнотический контроль за поведением пациента изнутри!

Вскоре после этого в сознании пациента всплыла травматическая история о том, как он в

поезде изменил своей жене. В момент измены он стал фантазировать о Дьяволе и

неожиданно для себя впал в состояние одержимости. Бред пациента прекратился в тот

момент, когда Жане удалось заполучить рассказ об этой глубоко конфликтной ситуации.

Внутренний демон пациента оказывал сильнейшее сопротивление лечению до тех пор, пока он не был вовлечен в сотрудничество. Подводя итог, Жане резюмировал по поводу

этого случая, что причиной болезни этого пациента был не демон, а муки совести (см.

Ellenberger, 1970:370).

В этом случае Жане продемонстрировал свое истинно «современное » понимание того, что источником «настоящей болезни » является интрапсихический конфликт

(бессознательные чувства вины/раскаяния), причиняющий слишком сильное страдание, с

которым не может справиться эго пациента. Психика, защищая себя от непереносимой

боли, посылает архетипического демона, представителя системы самосохранения

психики, цель которого состоит в диссоциации чувств стыда/тревоги пациента. Этот

демон «думает» и «говорит», озвучивая интерпретации пациентом своей неосознаваемой

боли.

Глагол «интерпретировать » образован от греческого hermenuenein, т. е. «исходящее от

Гермеса», бога комму-

никации и герменевтики, мудрого посредника между божественной и человеческой

сферами. Бог границ и перекрестков («переходного пространства» по Винникотту

(Winnicott, 1951), Гермес также является святым покровителем глубинной психологии.

Итак, мы видим, что внутренний мир травмы состоит из созданий Гермеса, являющегося, кроме того, Триксте-ром. Его сообщения - часто ложь и обман (см. Radin, 1976).

Возможно, образ Гермеса (во второй части книги мы увидим его во множестве обличий) является наиболее точной персонификацией того, что я назвал архетипической системой

самосохранения психики.

Травма и открытие Фрейдом психической реальности


К тому времени, когда Фрейд начинал свою работу, в описаниях случаев, подобных

случаю Ахилла Жане, было показано, что исцеление может быть достигнуто посредством

гипнотического индуцирования «вторичного», измененного состояния сознания, контролируемого «демоном». Однако движущий механизм этих исцелений оставался

непонятым. В том факте, что вызывание (или изгнание) демона оказывает на пациента

целительное действие, не видели в то время никакого смысла, поскольку считалось, что

причина раздвоения эго психотических пациентов лежит в некоем наследственном

«изъяне» мозга или их патологической умственной слабости.

Применив гипнотические техники Шарко к своим истерическим пациентам и получив от

них подробные описания своих травматических историй, Фрейд сделал открытия, приведшие его к созданию первой психоаналитической теории травмы и, что самое

важное, к открытию психической реальности perse*. Фрейд обнаружил, что за

истерическими симптомами его пациентов лежит некий болезненный аффект, который

остается в «связанном» состоянии, поскольку относится к изолированному от сознания

воспоминанию. Заблокированная связка аффект-воспоминание, согласно Фрейду, становится ядром «вторичной психической группы» (Freud, 1894:49)или

«предсознательным комплексом идей » (Freud, 1893:69п). Однажды образовавшись в

«травматический момент», это ядро служит причи-

* Как таковой (лат.)

ной уменьшения сопротивляемости психики при повторении травматических ситуаций, схожих по силе воздействия. Отсюда следует, что лечение не достигнет успеха, если не

будет реконструирован исходный травматический момент наряду с аффектом, ассоциированным с ситуацией травмы. Согласно широко известному изречению авторов,

«истерические пациенты в основном страдают от реминисценций» (Freud, 1893: 7).

Однако возникает вопрос: «Реминисценции чего? » Что является травматическим

моментом и ассоциированным с ним «блокированным аффектом?» В этой работе Фрейд

дает ясный ответ, какой именно момент он считает травматическим. «Во всех случаях, которые я анализировал,- пишет он,- корни болезненного аффекта лежат в сексуальной

жизни субъекта» (Freud, 1894: 52). В 1896 году Фрейд выдвинул еще более сильное

заявление:

Поэтому я заявляю, что в основании каждого случая истерии лежит один или более

случаев преждевременного сексуального опыта... Я убежден, что это является важной

находкой, открытием caput Nili [источника Нила] в нейропатологии.

(Freud, 1896: 203)

Подводя итог размышлениям на эту тему, Фрейд предположил, что результатом травмы

является не повреждение мозга, а повреждение психики (расщепление эго). Именно это

приводит к образованию «вторичной психической группы», которая становится

источником сопротивления исцелению.

Теория соблазнения

В своих ранних исследованиях Фрейд вскоре столкнулся с разнообразными

препятствиями, что потребовало от него пересмотра положений теории и практических

методов. Во-первых, многие травмированные пациенты отказывались от гипноза и

многими разными способами сопротивлялись попыткам аналитика добиться доступа к их


диссоциированному материалу. Во-вторых, Фрейд обнаружил, что некоторые из его

пациентов скорее отреагировали фантазии о травматическом сексуальном абьюзе, чем

реальную ситуацию сексуального соблазнения. Фрейд жалуется в своем письме Флиссу:

«Вначале я определил этиологию [неврозов] слишком узко; фантазии здесь занимают

гораздо большее место, чем я думал прежде »(Freud, 1959).

Это не было отказом от теории соблазнения, как Мей-сон (Masson, 1984) пытался

представить в различных своих работах (см. Kugler, 1986). Напротив, эти слова отражали

растущее сомнение Фрейда по поводу того, может ли стать причиной невроза одно лишь

объективное травматическое событие, без участия более глубоких слоев души (mind) (в

особенности это касается участия бессознательных фантазий и ассоциированных уровней

бессознательной тревоги). В этот период Фрейд был занят поисками психического

фактора, который мог бы лежать в основании того факта, что к расщеплению психики

приводит не сама травматическая ситуация, а устрашающий смысл, который событие

обретает для индивида. Этот смысл должен быть найден, доказывал Фрейд, в

универсальной бессознательной фантазии - своего рода ядре или «Kerncomplex», лежащем

в сердцевине всех неврозов (см. Кегг, 1993: 247ff).

Случай Маленького Ганса дает нам неоспоримые свидетельства этого. Фрейд обнаружил в

своем молодом пациенте четко выраженные сексуальные чувства ревности к матери и

гнева к своему отцу, как к «сопернику» - темы, нашедшие свое мифологическое

выражение в мифе о царе Эдипе, который Фрейд объявил чем-то вроде универсальной

травмы. В свете этого мифа, то, что отец бранит своего сына за игры со своим пенисом, не

составляет травму как таковую. Но эта брань означает угрозу кастрации, и этот смысл, в

свою очередь, вызывает травматическую тревогу. Именно тревога, основанная на

бессознательной фантазии, расщепляет психику. Акцент здесь поставлен на психической

реальности. Внешнее травматическое событие само по себе теперь не рассматривается как

патогенный фактор - скорее его внутреннее представление, аффект, преувеличенный

смысл выступает теперь в роли источника психопатологии.

Теория комплексов Юнга и травма

Юнг был всецело на стороне Фрейда в попытках того включить в дискуссию о травме

измерение смысла, бессознательных фантазий и бессознательной тревоги. Особый пункт, явившийся своего рода водоразделом, пролегшим между их концепциями травмы, заключался в точном понимании того, что представляет собой смысл ситуации, и что

представляют собой бессознательные фантазии. Для Юнга очень важной представлялась

идея о том, что травма - это не просто «перегрузка в цепи», но нечто, имею-

щее отношение к бессознательному смыслу. Даже на пороге своего окончательного

разрыва с Фрейдом в 1912 году Юнг, в своих лекциях в Фордэмском университете, говорил о своем согласии с взглядами Фрейда:

Много людей пережили детьми или взрослыми травмы без того, чтобы из последних

образовался невроз [в то время, как у других развивается невроз]... Этот вначале

несколько смущающий результат сводит на нет этиологическое значение ранней

сексуальной травмы, потому что, как из этого следует, совершенно безразлично, была ли

травма в действительности или ее не было. Опыт учит нас, что фантазии могут

воздействовать так же травматически, как и произошедшие в действительности травмы.

(Jung, 1912a: paras 216-17; курсивной. Д.К.*)


У того, кто читает утверждение Юнга о том, что «совершенно безразлично, была травма в

действительности или ее не было», может создаваться впечатление, что Юнг здесь

преувеличивает (и это было, в общем-то, присуще ему). Очевидно, что, с клинической

точки зрения, дело обстоит совсем не так, да и Юнг на самом деле вовсе не настаивает на

этом. В других своих работах, например, он весьма красноречиво излагает свое

понимание важности произошедшего в прошлом пациента события и содержания

травматической ситуации для процесса психотерапии (см. Jung, 1963:117).

На этом этапе развития психоанализа Фрейд и Юнг подчеркивали - в противовес более

популярной в то время теории «повреждения мозга >> - потенциально травматоген-ный

эффект бессознательных фантазий. Они наблюдали на примере своих пациентов, как

часто воспоминания о реальном травматическом событии заменялись конфабуляци-ями, содержанием которых были бессознательные фантазии. Это затрудняло различение

фактов и измышлений и усугубляло травму. Оба были согласны с тем, что эти фантазии

могли быть по своим последствиям такими же травмирующими, как внешнее

травматическое событие, часто продолжая травму во внутреннем пространстве, когда

внешнее событие давно закончилось (поздняя фрейдовская концепция «навязчивого

повторения»). Другими словами, оба при-

Юнг К.Г. Избранные труды по аналитической психологии. Цюрих: Изд.

Психологического клуба, 1939, т. 3, с. 11 (с ред.).

держивались той точки зрения, что само по себе травматическое событие (обычно) не

является причиной тех глубоких изменений в психике, которые оно инициировало. Для

того, чтобы понять процессы, происходящие в травмированной психике, необходимо

включить в рассмотрение компонент фантазии. Но о какой именно фантазии идет речь?

Это как раз тот вопрос, в котором Фрейд и Юнг не пришли к согласию и который, спустя

восемьдесят лет после их трагического разрыва, все еще вызывает у нас замешательство.

Юнг, еще до своей встречи с Фрейдом в 1907 году и независимо от него, исследовал свою

собственную версию фрейдовской «вторичной психической группы » идей, зарождающейся на основе «блокированных аффектов». В своих исследованиях Юнг

использовал метод словесного ассоциативного теста: он просил пациентов выдавать

неограниченный поток ассоциаций на слова-стимулы из списка, пытаясь таким образом

обнаружить внутренние факторы, приводящие к нарушениям функционирования эго. Юнг

обнаружил, что свободному потоку ассоциаций испытуемого обычно препятствуют

различные аффекты - отсюда появился его термин «чувственно окрашенный комплекс ».

Когда Юнг впоследствии группировал связанные с аффектом слова-стимулы вместе, то

они, казалось, выдавали некую общую тему, но эта тема не всегда была связана с

сексуальностью. Эксперимент действительно фиксировал эротические комплексы, которым соответствовали слова-стимулы, отражающие различные аспекты сексуального

поведения. Латентное время реакции на эти слова было увеличено. Однако наряду с ними

были и другие комплексы, в том числе комплекс неполноценности, комплекс власти, родительские комплексы или комплексы, образованные как бы вокруг какого-то поступка

или события, являющегося источником сильного чувства вины, как это было в случае с

пациентом Жане, имевшим сексуальную связь на стороне.

С точки зрения Юнга, следовательно, вторичные эго-состояния, воплощенные в

комплексах, вызываются не одной лишь сексуальной травмой, но всеми трагедиями, всеми несчастьями человеческой жизни, каждое из которых по-своему уникально. Юнг не

меньше Фрейда был увлечен попытками найти «универсальный» ядерный комплекс, стоящий за травматическими неврозами. Однако его собственное исследование

«блокированных аффектов» в Диссоциативных состояниях привело его к пониманию

множественности травмы, к мысли о существовании множества разных индивидуальных

историй и фантазий (комплексов) об этой травме. Неудивительно, что его теория либидо, появившаяся позднее, была плюралистичной и множественной. Она не была привязана к

одному лишь инстинкту, к эдиповому сюжету с его (всеобщей) кастра-ционной травмой, принуждающей к отказу от инцестуоз-ного сексуального желания. Глубоко погрузившись

в изучение мифологии, Юнг пришел к убеждению, что человеческая сексуальность

является только одним из возможных путей, на которых универсальные бессознательные

фантазии могут стать источником проблемы (травмы) для развивающегося эго.

Исходя из своего открытия, Юнг разработал плюралистическую модель, описывающую

способности психики диссоциироваться на множество различных комплексов, каждый из

которых содержит определенный набор архе-типических мотивов или образов в своей

сердцевине. Эти архетипические образы сформированы более глубокими «пластами»

бессознательного, придающими им «нуминоз-ный» характер. В качестве носителей

нуминозности они являются частью исконного переживания человеком божественного

(sacred), внушающего и благоговение, и ужас, т. е. потенциально травмирующими.

Согласно Юнгу, именно среди этих нуминозных амбивалентных архетипических образов

и ассоциированных с ними комплексов необходимо было бы в случаях неврозов

предпринять поиск универсальных, связанных с травмой бессознательных фантазий.

Другими словами, Эдипов сюжет и сексуальность не были единственными «демонами »

для Юнга. Множество других «богов » могло причинить травму развивающемуся эго; особенно это касалось темной стороны «демонической » реальности, с которой Юнг

столкнулся в излагаемом ниже случае.

Леди, которая жила на Луне

Открытие Юнгом религиозного измерения бессознательных фантазий и их связи с

травмой является интересным эпизодом в истории психоанализа. Юнга чрезвычайно

заинтриговали фантазии одной пациентки, перенесшей психическую травму1. Эти

фантазии развернулись в целую, скрытую от посторонних глаз, драму, в которой она жила

на Луне и старалась спасти детей от крылатого вампира, угрожавшего их стране. Юнг полностью излечил эту пациентку от ее психоза. По ходу

лечения он был вынужден столкнуться в переносе с архетипическим образом ее

дьявольского «демона-любовника », который был основной фигурой ее похожей на сказку

фантазии. В проекциях этой фигуры Юнг распознал «интенцию» психики к искуплению, для интерпретации которой не годился фрейдовский подход, заключавшийся в редукции

подобного материала к сексуальным желаниям или «мечтам».

Когда Юнг впервые увидел эту молодую женщину, ей было 17 лет и она находилась в

кататоническом состоянии. Родившись и прожив жизнь в небольшом соседнем городке, она получила лишь самое элементарное образование и не имела совершенно никакого

представления о мифологии. Когда ей было пятнадцать лет, ее соблазнил старший брат, доктор, а потом изнасиловал одноклассник. Эти травматические события

фрагментировали ее психику, и она погрузилась в полную изоляцию: она общалась только

со злобным сторожевым псом, который принадлежал семейству, жившему по соседству.

Брат, в отчаянии, привел ее к Юнгу и дал ему carte blanche на то, чтобы тот сделал все, что

в человеческих силах для того, чтобы ей помочь,- невзирая на очевидный риск суицида.


На первом приеме она была совершенно недоступна контакту, отказывалась от пищи и

слышала голоса. Юнг так описывает первое ее появление: Он привез ко мне пациентку в кататоническом состоянии, в полном мутизме, с холодными

синими руками, застойными пятнами на лице и расширенными, слабо реагирующими

зрачками. Я поместил ее в расположенный неподалеку санаторий, откуда ее ежедневно

привозили ко мне на часовую консультацию. После многонедельных усилий мне удалось

добиться от нее ответа на мои повторяющиеся вопросы: к концу каждого сеанса она

шепотом произносила несколько слов. В тот момент, когда она собиралась говорить, у нее

каждый раз сужались зрачки, исчезали пятна на лице, вскоре теплели и приобретали

нормальный цвет руки. В конце концов она начала говорить - поначалу с бесконечными

повторами и остановками - и рассказывать мне содержание своего психоза. (...) И вот она

рассказала мне длинный и подробный миф, описание ее жизни на Луне, где она играла

роль женщины-спасительницы лунного народа. Ей была неизвестна классическая связь

Луны с безумием, как и другие мифологические мотивы, звучащие в ее рассказе.

(Jung, 1958: 17t*)

Ниже приведено содержание фантазии, о которой она в конце концов рассказала Юнгу, что поселилась на Луне. Судя по всему, Луна была обитаема, но вначале она увидела там

только мужчин. Они тут же увели ее с собой и поместили в подлунное жилище, где

содержались их дети и жены. На высоких лунных горах жил вампир, похищавший и

убивавший женщин и детей; в результате лунному населению грозило полное

уничтожение. Вот почему женскую половину населения пришлось поселить под

поверхностью Луны.

Желая помочь жителям Луны, моя пациентка решила уничтожить вампира. После долгих

приготовлений она поднялась на площадку специально возведенной башни и замерла в

ожидании чудовища. Через несколько ночей она, наконец, увидела вампира, приближавшегося издалека подобно огромной черной птице. Спрятав длинный

жертвенный нож в складках платья, девушка ждала вампира. И вот он перед ней. У

вампира было несколько пар крыльев, прикрывавших всю его фигуру и лицо, так что ему

были видны только собственные перья. Охваченная изумлением, девушка решила

выяснить, каков вампир на самом деле. Положив руку на рукоятку ножа, она подошла

поближе. Внезапно крылья распахнулись, и перед нею оказался мужчина неземной

красоты. Железной хваткой он сжал ее в крылатых объятиях, тем самым лишив

возможности воспользоваться ножом. Но взгляд вампира настолько очаровал девушку, что она все равно не смогла бы нанести удар. Он поднял ее с площадки и улетел вместе с

ней.

(Jung, 1963: 129--)

После того как она рассказала Юнгу свою историю, она смогла разговаривать более

свободно, без блокирования. Однако выдав свой секрет, она вдруг поняла, что уже

* Юнг К.Г. Психология переноса М.- К.: Рефл-бук-Ваклер, 1997 с. 91 (с ред.).

** Юнг К.Г. Дух и жизнь. М.: Практика, 1996, с. 134.


не сможет возвратиться на Луну, и ее безумие вернулось с прежней силой, так что ее

пришлось вновь госпитализировать до тех пор, пока она не вышла из кататонии. После

двухмесячного перерыва пациентка вернулась в санаторий и была в состоянии посещать

сеансы. Медленно, как пишет Юнг, она начала понимать, что ее жизнь на Земле

неизбежна. Она не могла вернуться на Луну. «Она отчаянно боролась с этим выводом и

его последствиями», снова и снова уступая своему демону и попадая в больницу. «Почему

я должна вернуться на Землю?- вопрошала она.- Этот мир не так прекрасен, как Луна; жизнь на Луне полна смысла...» (Jung, 1963:12а).

Однажды она решила смириться со своей судьбой и остаться в этом мире навсегда: она

устроилась медсестрой в санатории. Вскоре обнаружилось, что она тайно носит с собой

револьвер. Когда молодой доктор делал над ней пассы, она выстрелила в него. Во время

последней встречи с Юнгом она вручила ему заряженный револьвер и в ответ на его

изумление заявила: «Я бы застрелила вас, если бы вы бросили меня!». После того как

история со стрельбой улеглась (доктор остался жив), она вернулась в свой родной город, вышла замуж, родила детей и в течение последующих тридцати лет регулярно письмами

извещала Юнга о состоянии своего здоровья, которое оставалось превосходным все это

время (см. Jung, 1963: 130 и Jung, 1958: 571-3).

Юнг дал фантазиям Лунной Леди следующую интерпретацию: В результате инцеста, жертвой которого она стала в подростковом возрасте, у нее

возникло чувство собственной униженности в глазах мира и одновременно с этим -

чувство собственного величия в сфере фантазии. Она оказалась перенесенной в сферу

мифа: ведь инцест - это традиционная прерогатива царственных особ и богов. Результатом

стало полное отчуждение от мира, то есть состояние психоза. Девушка перешла, так

сказать, во «внемирное» состояние и утратила контакт с человечеством. Она погрузилась

в мир космических расстояний, во внеземное пространство, где встретилась с крылатым

демоном. Как всегда бывает в подобных случаях, в процессе лечения она спроецировала

образ этого демона на меня. Таким образом, я автоматически оказался под угрозой смерти

- как и всякий, кто попытался бы убедить ее вернуться к нормальной жизни. Рас-

5 Калшед Д.

сказав мне свою историю, она в каком-то смысле обманула демона и связала себя с

земным человеческим существом. В итоге она обрела способность вернуться к жизни и

даже вступить в брак.

(см. Jung, 1963: 130, курсив автора*)

Интерпретация, данная Юнгом, нуждается в дополнении для того, чтобы мы могли

поместить ее в контекст настоящего исследования. Да, пациентка Юнга в самом деле

проецировала своего демона-вампира на Юнга, но проецировала не одну лишь его

опасную, деструктивную сторону. Она также проецировала его «прекрасный », внушающий благоговение аспект, позитивную сторону демона, давшую ему власть

очаровать ее. Вряд ли она рассказала бы свою историю, предавая демона, если бы не было

любовного отношения к Юнгу в переносе, и она не оказалась источником любопытства

внешнего объекта, который мог ей реально что-то предложить. Этот процесс, как мы

знаем из описания случая, вызывал сильнейшее сопротивление со стороны демона.

Только благодаря искреннему интересу к этому случаю Юнга, в то время еще молодого

психиатра, система самосохранения ослабила контроль над внутренним миром пациентки.


В течение всего времени, что Юнг занимался этим случаем, он писал Фрейду. Из этой

переписки можно понять, насколько важным был этот случай для эволюции его

мышления. Например, в сентябре 1910 года Юнг пишет Фрейду: Я работаю как лошадь, сейчас увлечен находками археологов в Иране. Я полагаю, моя

догадка о том, что фантазии Миллер'"* составляют таинство искупления, может быть

полностью подтверждена. Только вчера пациентка с так называемой Dem. praec.***

разразилась действительно грандиозными, до настоящего момента старательно

оберегаемыми лунными фантазиями, литургические образы которых сложились в картину

таинства искупления. Необыкновенно красивый слу-

* Там же, с. 135.

** Имеются в виду опубликованные Флурнуа фантазии его пациентки, анализ которых

лежит в основе книги Юнга «Либидо, его метаморфозы и символы» (Переработанное

издание- «Символы трансформации»).

*** Dementia praecox - раннее слабоумие - старое название шизофрении.

чай, но очень трудный, в основе лежит инцест с родным братом... Интересно... что ее

знаний было совершенно недостаточно, чтобы придумать такое специально; эта фантазия

берет начало в ее раннем детстве (примерно в 7-летнем возрасте). Сейчас ей I8V2 лет, она

еврейка.- Как я уже сказал, я купаюсь в изумлении.

(McGuire, 1974: 346)

В марте того же года Юнг жалуется:

Уже больше года я испытываю невероятные трудности. Я анализирую случай Dem. praec, который уже принес довольно странные плоды; я пытаюсь объяснить для себя самого эти

результаты, исследуя параллельно инцесту-озные фантазии в их отношении к

«творческим» фантазиям. Как только мои мысли, которые я все еще вынашиваю, дозреют, я буду вынужден просить Вашего совета.

(там же: 407)

В июле 1911 года он пишет:

Все, над чем я сейчас работаю, вращается вокруг содержания и форм бессознательных

фантазий. Я полагаю, что у меня уже есть некоторые, поистине замечательные

результаты... Часто я хочу, чтобы Вы были здесь, чтобы я мог обсудить с Вами этот

чрезвычайно трудный случай Dem. praec. с его колоссальной системой фантазий, которую

я извлек на дневной свет с невероятными усилиями и терпением. Вдобавок к этому -

постоянный риск суицида. Воистину адский случай, но чрезвычайно интересный и

поучительный. Видимо, в случаях Dem. praec. во что бы то ни стало нужно пролить свет

на внутренний мир, являющийся продуктом интроверти-рованного либидо... [эта]

инверсия направления приводит в результате не только к актуализации инфантильных

воспоминаний, как в случае истерии, но также к высвобождению исторически

обусловленных уровней бессознательного, что дает толчок к появлению опасных

новообразований, которые выходят на свет только в экстраординарных ситуациях.

(там же: 426-7)


Фрейду не понравилась аллюзия к архетипическому уровню бессознательного. Он

поспешно отвечает Юнгу:

Я очень заинтересовался тем, что Вы рассказали мне о системе бесе, фантазий в случае D.

рг. Эти образования знакомы мне из случаев истерии и неврозов навяз-

5

чивых состояний; они представляют собой не что иное, как тщательно культивируемые

мечтания. Я отдаю им должное, когда утверждаю, что симптомы берут свое начало не

непосредственно из воспоминаний, но из фантазий, которые имеют их в своем

основании... В тех случаях, когда я сталкивался [с такой системой фантазий], эта

продукция была не менее важна, чем этиология, мотивы и то ценное, что предлагается

реальной жизнью.

(там же: 429-30, курсив мой. Д. К.)

Здесь Фрейд подвергает атаке самую суть волнующей Юнга гипотезы о мифопоэтическом

аспекте бессознательного - аспекте, который позже он назовет архети-пическимили

«коллективным» уровнем. Юнг отвечает на выпад:

Мне представляется весьма странным предположение, что попытки узнать о латентных

фантазиях пациентов не представляют большой терапевтической ценности.

Бессознательные фантазии содержат в себе очень много важного материала, как ничто

другое, они могут недоступное сделать доступным, поэтому у меня сохраняется все-таки

надежда при помощи этого метода проникнуть даже в «непостижимые» случаи. В эти дни

мой интерес все в большей степени становится захвачен бесе, фантазиями, поэтому весьма

вероятно, что я возлагаю слишком большие надежды на изыскания в этом направлении.

Бесс, фантазии - это удивительный, колдовской котелок: «Зарождение, трансформация, вечное возрождение Вечного Разума...»

(там же: 430-1)

Травма и трансперсональный аспект в бессознательных фантазиях

Итак, Юнг полагал, что в фантазиях «искупления» Лунной Леди ему открылось более

глубокое понимание того, как психика пытается исцелить себя после непереносимой

травмы. Юнг задавался вопросом, может ли эта поистине мифическая история быть

просто скрытым «сексуальным мечтанием », как думал Фрейд. Могли образ демона с

кожаными крыльями, например, подменять собой фигуру брата, обнаженное тело

которого, возможно, впервые открылось пациентке во время акта насилия? Или эта

фигура, обладающая «нуминозной » энергией, символизирует

нечто большее? Не представляет ли она часть системы самосохранения пациентки, которая пришла для того, чтобы спасти ее - заколдовать, заключив в «лунатический» мир

для того, чтобы предотвратить повторную травматизацию, т. е. удержать ее от доверия к

другим людям. Здесь мы имеем дело с телеологической интуицией Юнга по поводу этого

материала. По-видимому, психика использует «исторический уровень» бессознательного

для того, чтобы «обрисовать» недоступное иным способом невыносимое страдание -

страдание, не имеющее, кроме мифопоэтичес-ких, никаких других форм выражения.


Мы сможем оценить мудрость интуиции Юнга, если слегка изменим угол зрения и

рассмотрим часто встречающиеся взаимоотношения между религией и травмой. Грег

Могенсон (Greg Mogenson, 1989) в книге, которая называется «Бог есть Травма», развивает мысль о том, что мы склонны воспринимать травматические события, смиряясь

с ними, как с ниспосланными нам свыше, потому что, говоря языком Винникотта, невероятная боль, сопровождающая травматическую ситуацию, не может быть пережита в

сфере всемогущества, т. е. не может быть символизирована (см. Winnicott, 1960b: 37).

Могенсон пишет:

Если мы не можем справиться психологическими способами, то мы смиряемся, прибегая к

религиозным формам поведения. Это не означает, что Бог непознаваем и его невозможно

представить; это означает, что мы вернее достигаем «Бога», когда воображение

отказывается нам служить... предстать перед лицом события, для которого у нас нет

метафор, означает предстать перед скинией Господа.

(Mogenson, 1989: 7)

Тем не менее, говорит Могенсон, постепенная эволюция символических метафор, видимо, является единственным способом исцеления тяжелой психической травмы.

Ошеломляющие события, события, которые невозможно инкорпорировать в свою жизнь, какой мы себе ее представляем, заставляют душу сворачиваться внутрь себя, совершать

«инцест» с собой, возвращаясь к еретическому образу действия первобытного начала.

Подобно абсцессивному процессу, благодаря которому заноза удаляется из ранки, воображение пережившего психическую травму человека разрабатывает и перерабатывает

свои метафоры до тех пор, пока событие, «застрявшее, как заноза» не сможет быть

рассмотрено как

более доброкачественное. Травмированная душа - это теологизирующая душа.

(там же: 146 и 149; курсив мой. Д. К.)

Юнг полагал, что ему удалось разглядеть именно это «первобытное начало» сквозь

травматическое событие, произошедшее с его пациенткой. Он тонко почувствовал, что

крылатый демон был «религиозной » фигурой, принадлежащей мифопоэтическому пласту

бессознательного, более «глубокому », чем уровень своекорыстных иллюзий, скрывающих сексуальное желание по отношению к родителям, или, в нашем случае, к

старшему брату. Это уровень бессознательного, на котором наши внутренние объектные

отношения постепенно переходят в то, что Юнг назвал мифическим, или «имаго» уровнем

(Jung, 1912a: para. 305). На этом уровне личностное имаго отца постепенно становится

более архаичным, двуликим, как Янус, «Богом-Отцом» - ненавидящим и любящим

одновременно. Поэтому крылатый демон и защищает хрупкое эго пациентки, унося его

прочь во внутреннее убежище, и в то же время разрушает ее жизнь во внешнем мире.

Воистину он - и дьявол, и божество - «демон-любовник».

Юнг и Фрейд о демоническом сопротивлении психики исцелению

Подойдя к темным сторонам нуминозного открыто (и даже с признательностью), показав, каким образом система самосохранения - внутренняя фигура вампира пациентки -

персонифицирует диссоциативные защиты, помогающие справиться с невыносимой

психической болью и тревогой, Юнг в итоге смог добиться освобождения этой женщины

из объятий вампира и вернуть ее в мир реальности. То, что для Фрейда было всего лишь


«тщательно культивируемыми мечтаниями», чем-то несущественным, по сравнению с

тем, что предлагает реальность, для Юнга представляло удивительный мир

бессознательной фантазии, за которой открывалась потрясающая перспектива

религиозной иконографии и мифологии. Оценив по достоинству мифопоэти-ческую

основу фантазий Лунной Леди, Юнг проявил подлинный интерес к внутреннему миру

травмированной психики своей пациентки, который стал существенным элементом

психотерапии, позволившей пациентке, в конечном счете, покинуть свое дьявольское

убежище, в котором обитал вампир.

Необходимо отметить, что в этом случае Юнг описывает свою работу с куда как более

нарушенными пациентами, чем травмированные истерики, за «блокированным аффектом»

(Freud, 1894: 49) которых Фрейд обнаружил сексуальную травму и «тщательно

культивируемые (эдиповы) мечтания » (Freud, в кн. McGuire, 1974:429). С точки зрения

Юнга, более тяжелая травма приводит к более сильной фрагментации эго, актуализации

примитивных защит и к «одержимости » личности дьявольским имаго, приходящим из

коллективной психики. Такие рассуждения подводили, по мнению Фрейда, слишком

близко к оккультизму, что вызывало у него беспокойство. Для Фрейда это было

регрессией от научного психоанализа к взглядам Жане, Шарко и ранних последователей

Мессмера, в то время как Юнг высоко оценивал это повторное открытие, считая его очень

важным, выражаясь его языком, «реинкарнацией древней мудрости в форме

Психоанализа» (Jung, в кн. McGuire, 1974:439).

Фрейду не понравилось выражение Юнга «реинкарнация древней мудрости», и к 1912

году напряжение, уже заметное в их цитированной выше переписке, привело к

окончательному разрыву между ними. Это был трагический разрыв в ткани

развивающейся теории и практики, от которого, я уверен, все еще страдает психоанализ.

Отталкиваясь от этого пункта, Юнг пошел дальше и разработал диссоциативную модель

«плюралистичной » психики, которая во многом созвучна с современными находками в

работе с людьми, перенесшими тяжелую психическую травму, особенно с пациентами, страдающими нарциссическими, пограничными или шизоидными расстройствами

личности или демонстрирующими крайние виды диссоциативных защит при расстройстве

множественной личности. Эта модель рассматривает религиозные или нуминозные

основания образов психики, которые, как мне кажется, являются наиболее значимыми для

понимания тяжелых форм патологии характера и примитивных защит (операций, направленных на самосохранение), в них и заключаются характерные признаки этих

состояний.

Между тем, Фрейд и остальные психоаналитики продолжали редуцировать религиозные

образы в бессознательном материале к фантазиям исполнения желаний, с оптимизмом

сосредоточив свое внимание на тех умеренных формах психической травмы и

психопатологии, которые могли быть объяснены с использованием модели

защитного механизма вытеснения (в противовес диссоци-ациативным защитам). Только

включив в рассмотрение так называемые доэдиповы расстройства, с появлением работ

Кляйн, Фэйрберна, Винникотта и Гантрипа, посвященных архаичным формам

бессознательных фантазий, традиционный фрейдистский психоанализ обратился к

рассмотрению внутреннего мира травмы и его дьявольских представителей (см. главу 6).

Однако к этому времени разрыв с Юнгом и заложенной им традицией был уже настолько

велик, что диалог стал невозможен.

Фрейд и демонические защиты бессознательного


На самом деле, после разрыва с Юнгом Фрейд обращался к теме «демонических »

элементов психики. Было бы интересно проследить, насколько близки его открытия к

нашей концепции системы самосохранения и архетипических защитных механизмов, регулируемых Самостью. Этот демонический элемент представлен у Фрейда в двух

моментах: (1) в его сомнениях относительно собственного первоначального оптимизма по

поводу аналитических интерпретаций сопротивления, (2) в его поздних теоретических

разработках концепции «карающего суперэго». В заключительной части этой главы мы

рассмотрим последовательно каждый из этих моментов.

Фрейд и «демоническое» сопротивление

Фрейд, к своему ужасу, обнаружил, что некоторые «примитивные сопротивления » его

пациентов, как оказалось, не отступают, когда их предполагаемые либидозные стремления

доводятся до сознания при помощи интерпретаций. Эти «демонические » внутренние

силы, с которыми столкнулся Фрейд, были аналогичны архетипическим вампирам и

духам одержимости, описанным Юнгом, хотя Фрейд никогда бы и не признал этого. В

теоретических выкладках Фрейда относительно этой области, лежащей «по ту сторону

принципа удовольствия », были заложены предпосылки для психоаналитических теорий, обзор которых приведен в главе 6 (см. Freud, 1920b).

Фрейд ввел понятие «сопротивление » в своих ранних работах для обозначения феномена, с которым он столкнулся во время лечения своей 24-летней пациентки, г-жи

Элизабет фон Р., а именно ее трудностей с запоминанием и ее неудач в сотрудничестве с

терапевтом. Фрейд понимал, что за сопротивлением, в первую очередь, стоит психическая

сила, которая ответственна за образование симптома, поэтому он рассматривал эти

феномены как сопротивление эго. Причины сопротивления те же, что и у вытеснения,- эго

не позволяет некоторым запретным (лежащим в основе бессознательных фантазий) либидозным влечениям стать осознанными. Аналитику не остается ничего другого, как

только проявить терпение и «прорабатывать » сопротивление в ожидании позитивного

результата. Это замечательно срабатывало в случае невротических пациентов. Однако

впоследствии оптимизм Фрейда относительно работы с сопротивлением начал угасать. За

процессом проработки не следовало исцеления. Сопротивление больше не представлялось

простым «антикатексисом » эротических желаний со стороны эго (вытеснением). К

середине 20-х годов Фрейд заинтересовался сопротивлениями, источник которых

находился за пределами эго, в ид и суперэго (Freud, 1926: 160). Эти сопротивления были

более архаичными, демоническими, и гораздо труднее поддавались терапии. В терминах, принятых в рамках настоящего исследования, они представляли собой архаичные защиты, регулируемые бессознательными «факторами», которые действуют с «демоническими »

намерениями.

Первое из этих примитивных сопротивлений (исходящих из ид) Фрейд назвал навязчивым

повторением. Фрейд был потрясен тем фактом, что как в анализе, так и вне его, многие

люди оказываются в тисках навязчивого повторения паттернов саморазрушительного

поведения - некой скрытой силы, кажется, преследующей их как злой рок. Фрейд

объяснял навязчивое повторение ошибочной оценкой психикой новой ситуации, изначально благополучной, как подобной исходной травматической ситуации из

прошлого. Например, детский травматический опыт отвержения своим отцом приведет к

тому, что молодая женщина интерпретирует ситуации с другим мужчиной, которого она

полюбит (также и в отношениях переноса), как такие же опасные, поэтому она отвергнет

мужчину и снова будет переживать травму «отверженности» (см. там же: 153).


Это созвучно с замечанием Леопольда Стайна (Stein, 1967), говорившего, что Самость, действующая подобно иммунной системе организма, может давать аналогичные сбои.

Другими словами, система самосохранения непреднамеренно запускает в действие

диссоциативную защиту (которая была активирована в момент исходной травматической

ситуации) в поздних, более благоприятных ситуациях. Эта система не поддается

обучению.

Паттерн навязчивого повторения, видимо, показался Фрейду настолько дьявольским, что

он связал его с инстинктом смерти:

Я пришел к выводу о существовании другого влечения, противоположного инстинкту

самосохранения, который поддерживает жизненную субстанцию и созидает из нее все

более обширные объединения. Это влечение направлено на разрушение таких

объединений, оно стремится вернуть их в изначальное неорганическое состояние. Итак, помимо Эроса, имеется и инстинкт смерти.

(Freud, 1920a: 118-19")

Итак, «демоническая» интенция навязчивого повторения состоит не в чем ином, как в

уничтожении самой жизни - низведении ее к исходному неорганическому состоянию. В

этом заключался пессимистический вывод Фрейда.

Другой тип сопротивления, которое Фрейд аттрибу-тировал суперэго, он описал

следующим образом:

Есть лица, очень странно ведущие себя во время аналитической работы. Если им дают

надежду и высказывают удовлетворение успехом лечения, они кажутся недовольными и

регулярно ухудшают свое состояние (...) их состояние во время лечения ухудшается, вместо того, чтобы улучшаться. Они проявляют так называемую негативную

терапевтическую реакцию.

(Freud, 1923: 49"")

Фрейд добавляет в выражениях, очень близких языку современного аналитика, приверженца теории объектных отношений: «Нет сомнения, что что-то в них противится

выздоровлению, что его приближения боятся так, как боятся опасности » (там же; курсив

мой. Д. К.).

Другими словами, бессознательный интрапсихический «комплекс » этих людей

функционирует как активный внут-

* Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура. М.: Ренессанс, 1991, с. 112.

** Фрейд 3. «Я» и «Оно». Труды разных лет. Тбилиси: Мера-ни, 1991, кн. 1, с. 383.

ренний фактор, пытающийся предотвратить изменения и развитие. Фрейд назвал этот

дьявольский внутрипсихичес-кий фактор «архаичным суперэго», он был уверен, что он

действует в людях, страдающих от глубокого чувства бессознательной вины (сегодня мы

сказали бы - стыда), ощущения своей «негодности », которое вынуждает их повторять

паттерны саморазрушительного поведения, как будто наказывая себя за какое-то гнусное

(nameless) преступление. Фрейд был убежден в том, что эта перверзивная тенденция


исходит от заряда агрессивности, который был ин-тернализирован и стал частью

суперэго... в то время, когда формировалось суперэго, в основу функционирования этого

фактора был заложен заряд агрессии ребенка по отношению к родителям, который он был

не в состоянии разрядить эффективно вовне... [таким образом, эта агрессия] была

интернализована и присвоена суперэго.

(Freud, 1933: 109)

Если бы Фрейд продолжил эту линию рассуждения до ее логического завершения, он

пришел бы к созданию теории внутренних объектных отношений и (возможно) обратился

бы к корням таких «преследующих » внутренних объектов, как «внутренний вредитель »

Фэйрберна или «плохая грудь » Кляйн, лежащим в основе психической травмы. Однако

Фрейд (как и Юнг) стоял на позициях метапси-хологии, и его прозрения относительно

того, что «демоническое » качество примитивных сопротивлений происходит от

невыраженной агрессии ребенка в момент травматической ситуации, только спустя много

лет легло в основу теории «дьявольских » внутренних объектов психики. Юнг, со своей

стороны, не рассматривал роль агрессии в этих архаических защитах. Мы увидим далее, в

главе 6, как много из фрейдовского понимания было инкорпорировано другими теориями

системы самосохранения и как это способствовало пересмотру юнгианского подхода к

внутреннему миру травмы.

Карающее суперэго Фрейда

В оригинальной теории Фрейда описанная нами диа-дическая структура, одна часть

которой попеременно является то садистической, то благоволящей, а другая часть -

«невинной », сведена к взаимоотношениям суперэго (вклю-

чающего в себя эго-идеал) и эго. Первая модель Фрейда, рассматривающая суперэго как

интроекцию и поощряющих, и запрещающих родительских установок, оказалась

непригодной для объяснения крайней враждебности, даже садизма суперэго по

отношению к эго, которые он наблюдал у многих своих пациентов. Строгость

родительской критики, подчас оскорбительная, даже унижающая брань, на самом деле

всегда находит отражение в установке суперэго по отношению к эго, однако часто садизм

суперэго далеко превосходит самые худшие образцы родительского негативизма.

В своей работе «Печаль и меланхолия» (1917) Фрейд ввел несколько элементов для

объяснения феномена садизма суперэго. Он предположил, что тяжелые формы

самоуничижения, свойственные меланхоликам, являются производными амбивалентного

отношения к утерянному объекту любви. Эта амбивалентность, ставшая составляющей

внутреннего мира, обусловленная, с одной стороны, идентификацией эго с утерянным

объектом любви, а с другой - репрезентацией подлинной ненависти и упреков

отвергающего объекта, бьет рикошетом по эго, таким образом внося свой вклад в садизм

суперэго. Из этой теории следует, что худшим аспектом внутренней атаки является

производная агрессии, изначально направленная вовне, но по принципу «бумеранга», бессознательно перенаправленная на эго. Мазохизм эго в отношениях с суперэго исходит

от предшествующих садистических отношений с отвергающим объектом. Однако даже

это объяснение не удовлетворяло Фрейда. Оно не объясняло как многие случаи крайнего

проявления агрессии суперэго, так и навязчивое повторение некоторыми пациентами

паттернов саморазрушительного поведения: как будто бы они были вынуждены

повиноваться некой деструктивной «демонической » силе, находящейся внутри них.


Как видно из его рассуждений по поводу сопротивления, Фрейд был настолько поражен

саморазрушительным «навязчивым повторением » некоторых пациентов, а также их

«негативной терапевтической реакцией», что в своей работе «По ту сторону принципа

удовольствия » он предложил к рассмотрению понятие инстинкта смерти (Танатос), силы, наряду с либидо, или инстинктом жизни (Эросом), действующей в сфере

бессознательного. Инстинкт смерти манифестирует себя в деструктивной агрессии, силе

психики, старающейся разрушить или раство-

рить все те интегрированные «союзы», которые стремится создать Эрос. Такова была

дуалистическая теория инстинктов Фрейда, восходящая к системе древнегреческого

философа Эмпедокла, суть которой состоит в том, что и Вселенной, и человеческой

душой управляют два основных принципа, находящиеся в вечном противоборстве: любовь и вражда (см. Freud, 1937: 244f).

В дальнейшем, в последней своей попытке объяснить садизм суперэго по отношению к

эго, Фрейд (1924) связал концепцию инстинкта смерти со своей теорией суперэго, выдвинув идею первичного мазохизма эго, усиливающего садизм суперэго (см. Freud, 1924: 163-70). Этот «исходный» или первичный мазохизм (Ur-masochismus) обязан своим

происхождением той составляющей инстинкта смерти, которая не может быть переведена

Эросом во внешнюю агрессию или садизм и остается внутри организма, соединяясь с

эротическими энергиями (сексуальное удовольствие от боли). В результате, утверждает

Фрейд, «садизм суперэго и мазохизм эго дополняют друг друга» (там же: 170). Ведущая

роль здесь принадлежит мазохистичному эго, которое провоцирует суперэго на

садистическое наказание и, в то же время, получает от этого удовольствие (навязчивое

повторение).

В этой формулировке Фрейд опускает позитивные аспекты суперэго, за исключением

одного: того, что суперэго несет в себе «модель » совершенства для эго в виде «эго-иде-

ала ». Впоследствии психоаналитики подчеркивали позитивный, любящий аспект

суперэго, в особенности тот, что проявляется в эго-идеале. Нанберг (Nunberg, 1932) был

одним из первых, кто указал на то, что способность суперэго ограничивать

инстинктивную жизнь основана на любви ребенка к родительским объектам, интроецированным как эго-иде-ал, и на их идеализации. Моделл (Modell, 1958) указывал

на то, что звучащие «голоса » суперэго являются не только обвиняющими, но и

любящими, и поддерживающими. Шэфер (Schaefer, 1960), в свою очередь, привел

описания «любящего и любимого суперэго » в рамках структурной теории Фрейда, отстаивая свой взгляд на отвергаемую другими идею об успокаивающей и

поддерживающей природе суперэго.

В нижеследующем кратком резюме мы можем увидеть три направления, по которым, параллельно концепции Юнга о первобытной амбивалентной Самости, развивалась

концепция суперэго, несущего в себе вначале проекцию родителей.

М&Ш^ШщШШшМШ ких имаго, как поз

^Ш^^^^^^Ш^^Шш. 3 этими имаго впосле

(<§ гих фигур, наделен

R" розу наказания дл.1

а. дя за пределы личн


1 уходит в область 6t

5 образах любящей]

I несравненно более

Р- тивный же аспект с

I Судьбы >> (там же: 1

о также, как архаичн

§ ступны эти первобь

I ные » силы бессознг

^^Ш^Ш^^^'^Щ1- ные и агрессивнь1е

¦Н$|нн^Ј||щ8нн1Ј Е 2. Суперэго в i

^^^^ШШ^^^^Ж §: водящую) роль по

sp§5^^Pf^*'^f%pP 'щ держивая образы г

buit^^-^'^ *# ¦© ся> заглушая те и

Ш^^Й^Ш^^^- g удовлетворенным)

¦' '"¦ ¦¦""¦"'"¦ " Н ig чрезмерных лишен]

*^^^^^fe^fi>:f'^r ^ «защитная» функ

^^^^^p^W|&;:?'¦ q между силами Эре

'й~ЩШШШ:'Ш^:-~-^ * ки> и силами Тана!

IK^ri&feii'fe^ftfe!?1-^ V Ч диссоциации или р

™ Этот оптимальный й гих факторов, но о I1- вии ненависти по с HJQ т. е. от

персонали; "^ элементов примит поддерживающег | стороны суперэго S ние и

отчуждение ( о. ке мы описали бы I i ские регуляторнь | соответствуют «з Ј (см.

главу 5). t 3. Проекция н;

'g рэго (как он преде 3 лизирующее влияь | НОВОЙ ДЛЯ ПОЗИТ1 ^ постепенную моди

d аспектов суперэге

руются на аналитика и впоследствии прорабатываются в условиях преобладающего

позитивного переноса. Это соответствует представлениям Юнга о том, как архаичная

идеализированная Самость, спроецированная в условиях психотерапии, приводит к

карикатурной идеализации доктора и, в конечном счете, к интернализации этого имаго в

качестве скрытого (internal) «центра» во внутреннем мире пациента(см. Jung,1934a:paras 206-20).


Глава 4

Вклад Юнга в теорию системы самосохранения

У любого из пациентов, поступающих к нам, психиатрам, есть своя история. На мой

взгляд, терапия по-настоящему начинается только после исследования этой личной

истории. Это - тайна пациента, скала, о которую он разбился.

(Jung, 1963: 117*)

В этой главе мы расширим наши представления о позднем видении Юнгом

«демонического присутствия», пронизывающего систему самосохранения индивидов, страдающих от последствий сокрушающей жизненные основы травмы. Затем, в

следующей главе, мы рассмотрим идеи других исследователей в рамках oeuvre**

аналитической психологии. Мы начнем наше изложение с описания личной встречи Юнга

с демоническими силами и его бессознательных ритуальных «попыток» сохранить то, что

мы назвали неуничтожимым личностным духом, перед лицом раннего травматического

события и его «темного Бога ». Как можно было ожидать, эти переживания сделали Юнга

более чувствительным к «неведомым историям и тайным скалам », о которые

«разбивались » жизни его пациентов.

* Юнг К.Г. Дух и жизнь. М.: Практика, 1996, с. 123. ** Труды, достижения (франц.) Травма Юнга и Атмавикти

В своей автобиографии «Воспоминания, сны, размышления » (1963) Юнг описал свое

детство, которое прошло в добропорядочной религиозной швейцарской семье. Его мать и

отец были дистанцированы, чувства никогда не обсуждались. Он был чувствительным и

серьезным мальчиком, одаренным богатым воображением. В детстве его начали мучить

ужасные кошмары, содержание которых повергало его в стыд, и он чувствовал себя

«невыносимо одиноким». Все попытки обсудить эти внутренние переживания со своим

догматичным отцом, священником, или с депрессивной матерью, постоянно

находившейся в расстроенных чувствах (distracted), только ухудшали самочувствие

мальчика, так что он оставил попытки говорить о своих чувствах и замкнулся в себе.

Достигнув латентного возраста, он стал осознавать, что в нем живут две личности. Вот

что он писал об этих двоих:

Одна из них есть сын моих родителей - менее умный, внимательный, трудолюбивый, благонравный и чистоплотный, нежели многие другие школьники; что же касается второй

личности, то это взрослый, даже старый человек, скептичный, недоверчивый, чурающийся

мира людей, но близкий к природе, земле, солнцу, луне, стихиям, ко всему живому, но

прежде всего - к ночи, сновидениям и к тому, что непосредственно пробуждается в нем

«Богом». (...) Каждый раз, оставаясь в одиночестве, я обретал способность переходить в

это состояние. В подобные моменты я знал, что достоин сам себя... Поэтому я стремился к

спокойствию и одиночеству для этого «Другого», «личности номер два».

(там же: 45 [стр. 51-52]*)

Однажды, когда Юнг учился в начальных классах школы, он принял участие в конкурсе

сочинений на тему, глубоко взволновавшую его. Учитель, который высказывал свои

замечания о работах учеников в порядке их достоинства, совсем не упомянул работу

Юнга, что было для него полным крахом. Наконец, достав сочинение Юнга, учитель


сказал: «Есть еще одно сочинение -Юнга. Оно значительно превосходит все остальные, и

поэтому я должен был бы

* Здесь и далее цитаты из автобиографии Юнга приводятся по указанному выше изданию, страницы которого даны в квадратных скобках.

дать ему первое место. Но, к сожалению, оно краденое. Откуда ты его списал?

Признавайся!» Юнг вскочил на ноги, охваченный ужасом и яростью, он тщетно пытался

доказать свою невиновность. Однако учитель с презрением отвернулся от него, а

одноклассники бросали на него многозначительные взгляды, в которых читалось: «Теперь

все ясно ». «Я почувствовал себя опозоренным навеки: если у меня и были какие-то пути

выхода из состояния «необычности », отныне они казались отрезанными »(там же: 65 [стр.

69-70]).

Боль, причиненная этим событием, терзала его, он был буквально одержим ею, поделиться же своей болью он не мог ни с кем. Это продолжалось в течение ряда дней. «И

потом,- пишет Юнг,-

случилось нечто, уже несколько раз происходившее со мной прежде: внезапно во мне

воцарилась тишина, словно кто-то закрыл дверь в шумную комнату. Меня охватил род

равнодушного любопытства, и я спросил себя: «Что, собственно, происходит? Да, ты

взволнован. Конечно, учитель - глупец, не понимающий твою натуру,- но ведь и ты

понимаешь ее не лучше. Поэтому он тебе не доверяет - так же, как и ты не доверяешь

себе. Ты недоверчив к себе и другим; неудивительно, что тебя влечет к наивным

простакам, которых легко видеть насквозь. Люди испытывают волнение, только если

чего-то не понимают».

(там же: 65-6 [стр. 70])

Позже Юнг сказал о моментах, похожих на этот:

Казалось, меня коснулось дыхание мира звезд и бесконечного космоса, или в комнату

вошел какой-то невидимый призрак - призрак существа, которое давно умерло, но все же

постоянно присутствует в той сфере, где нет времени, и будет находиться в ней вплоть до

отдаленного будущего. Развязки подобного рода всегда бывали осенены ореолом

нуминозности.

(там же: 66 [стр. 70] )

В этот период внутренний разлад Юнга и его тотальное недоверие к миру вовлекли его в

ритуальное фантазирование, значение которого он тогда не понимал.

У меня был желтый лакированный пенал того типа, которым часто пользуются младшие

школьники,- с маленькими замочками и линейкой. На кончике этой линейки я вырезал

человечка ростом примерно в пять

сантиметров, в сюртуке, цилиндре и сверкающих черных ботинках. Я вымазал этого

человечка черными чернилами, отпилил от линейки и положил в пенал, в специально

подготовленную кроватку. Я даже сделал ему одежду из кусочка шерсти. В пенал я

поместил также гладкий продолговатый темный голыш с берега Рейна, который

предварительно раскрасил акварельными красками так, чтобы он казался поделенным на

две части, верхнюю и нижнюю; камень этот я долгое время носил в кармане брюк. Это


был его камень. Все это было моей великой тайной. Я тайком отнес пенал в запретное

чердачное помещение (запретное потому, что полы были изъедены крысами и прогнили) и, довольный собой, спрятал его на одной из балок под крышей. Я знал, что ни одна живая

душа его там не найдет. Никто не сможет найти мою тайну и нарушить ее. Я почувствовал

себя в безопасности, и мучительное чувство разлада с самим собой исчезло. В любых

сложных ситуациях, всегда, когда я делал что-нибудь не то, или мои чувства испытывали

какой-нибудь болезненный удар, или меня угнетали раздражительность отца и

болезненное состояние матери, я вспоминал своего аккуратно уложенного в кроватку и

обернутого в шерсть человечка и его гладкий, красиво раскрашенный камень... Эта тайна

оказала мощное влияние на мой характер; я считаю ее самым существенным событием

своего детства.

(там же: 21-2 [стр. 28-29])

Во всех этих трогательных детских переживаниях Юнга мы видим зерна его будущих

работ. Сначала мы видим травматическую диссоциацию психики: невыносимая боль, с

которой не могло справиться незащищенное эго маленького ребенка, в итоге привела к

защитной инкапсуляции части «я », которую мы могли бы назвать личностным духом

Юнга, обретшим безопасность и спокойствие в «ином» мире бессознательного. Там

произошло чудесное самоисцеление, когда коллективная бессознательная психика, предложив символический ритуал, взяла Юнга под свою «опеку». Этот ритуал сослужил

функцию объединения дробящейся на составные части психики маленького мальчика, сохранив образ его духа, укрытого в безопасности в пенале, вместе с круглым камнем, который, как и психика мальчика, был разделен на две части, светлую и темную. Этот

камень, как Юнг осознал позже, был символом Самости, conjunctio oppositorum.

Исполнение ритуала,

которое через творческий выход помогло спасти дух Юнга и изолировать его в

безопасном месте, не прекратилось после того, как была вырезана человеческая фигурка.

Много времени спустя, в 1920 году, когда ему было 45 лет, будучи в Англии, он вырезал

две очень похожие фигуры. Позже одну из них он воспроизвел в камне и поставил в своем

саду в Кюснахте. «Только когда я был занят этой работой,- говорил Юнг,-

бессознательное сообщило мне имя. Оно назвало фигуру Атмавикти - «дыхание жизни ».

Дыхание жизни, конечно же, означает дух.

Из этого примера мы видим, как творческая часть бессознательного со своими

замечательными символическими ритуальными процессами приходит на помощь

травмированной психике Юнга. Этот разумный внутренний мир Юнг описывает как

«нуминозный», имея в виду ощущение сверхъестественности, которое он порождает, и

несомненную мудрость его символических откровений - то, что позднее Юнг назвал

«трансцендентной функцией ». В этих своих детских переживаниях спасения и

самоисцеления Юнг приобрел опыт реальности психики и увидел смысл своего страдания

- смысл, искупивший его боль и позволивший посмотреть на нее sub specie aeternus - с

точки зрения вечности. Это помогло вынести страдания, что было бы недостижимо в

рамках узких границ эго.

Был и другой аспект нуминозного мира Юнга. Этот аспект мы находим в его ужасающих

кошмарах, и особенно в одном из них, сновидении, как писал Юнг, «преследовавшем

меня всю мою жизнь ». Это был сон о подземном фаллическом Боге, питающемся

человеческой плотью, подземной противоположности Иисуса Христа, сидящего на троне

на небесах. В этом сновидении Юнг, гуляя по лужайке, видит в земле отверстие, похожее


на могилу. «Испытывая колебания и страх », он спускается в эту яму по нескольким

каменным ступеням.

Внизу находились ворота, обрамленные полукруглой аркой... Охваченный любопытством, я отодвинул его в сторону и увидел перед собой освещенную неясным светом

прямоугольную комнату длиной около десяти метров, с крутым сводом из резного камня.

Пол был вымощен каменными плитами; в центре комнаты имелось небольшое

возвышение, к которому от входа вела красная ковровая дорожка. На возвышении

красовался необыкновенно богатый и пышный золотой трон... На нем

что-то стояло; поначалу я подумал, что это ствол дерева. Этот огромный предмет доходил

почти до потолка. Его высота достигала пяти метров, а толщина - по меньшей мере

полуметра. Но форма предмета была необычна: он был сделан из кожи и обнаженной

плоти, а наверху у него было подобие головы без лица и волос. На самой макушке

находился один-единственный глаз, неподвижно уставившийся вверх... Предмет не

шевелился, но у меня было чувство, что он может в любой момент сползти с трона и, пресмыкаясь, словно червь, двинуться ко мне. Я оцепенел от ужаса и в ту же минуту

услышал доносившийся откуда-то снаружи и сверху голос матери: «Да, ты только

посмотри на него! Это пожиратель людей!» Я проснулся в холодном поту, дрожа от

ужаса, и еще много вечеров подряд ложился в постель в страхе, что мне может еще раз

присниться нечто подобное.

(там же: 11-12[стр. 20])

Это сновидение приснилось Юнгу, когда ему было 3 года. По его словам, это было его

«инициацией, приобщением к царству тьмы » - его первый опыт встречи с темной

стороной нуминозного - «иным лицом Бога >> - с темной стороной образа Бога. Образ

фаллоса, представляющий его нарождающееся осознание своей собственной

сексуальности, его могущественная «инаковость» несла в себе, по выражению Юнга,

«хтонический дух». Размышляя об этом много времени спустя, он писал: Широко распространено ошибочное мнение, будто я склонен к недооценке сексуальности.

Она, однако же, играет в моей психологии значительную роль как существенное - хотя и

не единственное - выражение психической целостности. Но моя основная задача состояла

не в том, чтобы исследовать значение сексуальности в жизни отдельной личности и ее

биологическую функцию; меня интересовал прежде всего ее духовный аспект, нуминозный смысл... Сексуальность исключительно важна как выражение хтонического

духа, являющегося «другим ликом» Бога, темной стороной образа Божьего. Проблема

хтонического духа занимала меня с того времени, когда я сделал первые шаги в глубь

мира алхимии.

(там же: 168[стр. 73])

В самом конце своей жизни Юнг особенно много внимания уделял неотъемлемой

амбивалентности, присущей

Божеству и Самости, другими словами, неопровержимой реальности зла. Основной

работой Юнга, посвященной этому вопросу, является «Ответ Иову» (1952), где он

приводит описание садистической тиранической стороны Яхве Ветхого завета и ее

медленной трансформации, через страдания Иова, в любящего Бога Нового Завета, воплотившегося в Христе. Итак, проявляя сначала себя как Защитник и Преследователь в

одном лице, Яхве постепенно эволюционирует к своей позитивной стороне. В противовес


этому «прогрессу» Юнг всегда сетовал на то, что христианство приписало все темные

проявления жизни дьяволу и исключило его из Троицы, которая, таким образом, представляет собой незавершенную мандалу или неполный образ Самости. Он

предпочитал темное, приземленное мышление алхимии, которая учила искать Самость

(жемчужину или философский камень) in stecore - в дерьме. Фигуру Божественного

посредника Юнг видел скорее не в Христе, а в Меркурии Двойственном, добром и злом, спасителе и разрушителе одновременно, дьявольском Трикстере и Посланце богов, охраняющем жизнь.

Зрелые размышления Юнга о травме

Теперь мы обратимся к поздним размышлениям Юнга о системе самосохранения и

инфантильной травме. Как будет ясно читателю, нижеприведенный текст является

компиляцией различных элементов теории Юнга, относящихся к рассматриваемой теме.

Роль аффекта в образовании комплекса

В начале своей карьеры Юнг сделал вполне определенное заявление о своем понимании

психики: «Существенной основой нашей личности является эффективность. Мышление и

действие - суть, можно сказать, лишь симптомы эффективности »(Jung, Collected Works 3, para. 78*). Из этого утверждения следует, что психология Юнга исходит из рассмотрения, прежде всего, аффективной сферы, несмотря на тот факт, что поздние юнгианские авторы

в своих работах много внимания уделяют «духовным» и душевным (mental)

* Юнг К.Г. Избранные труды по аналитической психологии. Цюрих: Изд.

Психологического клуба, 1939, т. 1, с. 149.

функциям - особенно поискам «смысла» -отклоняясь, таким образом, в сторону от

аффективных оснований подхода Юнга. Юнг считал, что аффект является центральным

организующим принципом психической жизни, так как он связывает воедино

разнородные компоненты разума (ощущения, идеи, воспоминания, суждения), наделяя

каждый из этих элементов общей для всех «чувственной окраской >>. В том случае, если

жизненное событие сопровождается сильным аффектом, как, например, при ранней

травме, все ассоциированные с этим событием ментальные элементы и элементы

восприятия этого переживания будут аккумулированы вокруг этого аффекта, образуя, таким образом, чувственно окрашенный комплекс (см. Jung, 1907, para. 82). Чувственно

окрашенные комплексы являются базовыми функциональными элементами психики, и в

силу того, что человеческие аффекты универсальны, эти комплексы склонны, в их

наиболее регрессивных проявлениях, принимать определенные «архаические»,

«типические» -отсюда «архетипические » - формы. Выражаясь языком известного

современного юнгианского теоретика, у комплексов различают личностную «оболочку» и

архетипическое «ядро» (Whitmont, 1969: 65). Архетипическое ядро придает комплексу его

типичный, универсальный характер, например, комплекс «неполноценности/власти»,

«родительскийкомплекс», различные сексуальные комплексы (Эдипа, Электры) и т. д.

Я намеренно начал этот раздел с того, что отметил значение, которое придавал Юнг

аффекту, поскольку тяжелая психическая травма всегда оставляет после себя «нарушения

аффективности, проходящие через всю жизнь» (Krystal, 1988:142). Для того, чтобы понять

психическую травму и ее «внутренние объекты », мы должны осознать степень влияния, которое они оказывают на развитие аффективной сферы и на толерантность к аффекту.

Несмотря на то, что Юнг не разработал исчерпывающей теории аффекта в своих поздних

работах, которые в большей степени касались архетипических образов, придающих


аффекту смысл, его теория аффектов и их связи с внутренними объектами-образами

вполне очерчена, в особенности в его ранних работах.

По существу, Юнг начал с рассмотрения архаических или «архетипических аффектов », с

того, что Генри Крис-тел (Krystal, 1988) назвал «предвестниками аффекта », типичными

для младенчества и регрессивных состояний у

взрослых. Эти «вулканические», недифференцированные «протоаффекты », склонные к

биполярности, отражаются в своих психосоматических производных удовлетворения

(любви) или дискомфорта и боли (ненависти). Эти аффекты достигают уровня сознания

(mind) в образах, имеющих архаические и типичные (архетипические) формы, являющиеся «трансперсональными», т. е. одухотворенными, грандиозными, гротескными

или как-то иначе мифологически нагруженными (mythologically amplified). Они вливаются

в первичные лейтмотивы (primordial narrative motifs), которые поставляет бессознательная

фантазия, также мифологические. Другими словами, аффекты находят свои образы в

предании (story). Постепенно эти недифференцированные аффекты зреют и

дифференцируются. Этот процесс протекает в отношениях с заботящейся о ребенке

родительской фигурой, помогающей «метаболизировать» аффекты посредством

идентификации, обозначения и интерпретации детского переживания, контейнирующей

хаотическое возбуждение ребенка (в проекции), нейтрализующей токсические состояния

и помогающей отыскать пластические и вербальные «формы» для воплощения

бессознательных фантазий ребенка - все это в рамках теплых, поддерживающих

отношений. Данный диалектический процесс приводит к дифференциации конкретных

эмоций, которые постепенно, с помощью языка, превращаются в чувства, сообщающие о

внутренних состояниях «я» другим людям. Сюда относятся и те аффекты, что

свойственны первобытным религиозным переживаниям человечества (экстаз, благоговение, мистическая идентичность, благодарность). Юнг считал религиозный опыт

отличительной особенностью человека.

Одной из причин, по которым его аффективный подход был недооценен, явилась

путаница в употреблении им слова «чувства ». В своих поздних работах он отводил

«чувствам » роль оценки и использовал это слово для обозначения одной из основных

функций сознания, наряду с ощущениями, интуицией и мышлением. Однако когда он

писал о «чувственно окрашенных комплексах», слово «чувства» употреблялось им по

отношению к эмоциям или аффектам. К несчастью, популярность, которую обрела

впоследствии типология Юнга с ее «чувственными типами», «мыслительными типами» и

т. д., до некоторой степени затмила аффективное основание его психологии.

Замечания Юнга по поводу одержимости комплексом

Роль комплекса в том, что мы назвали системой самосохранения, и в ее внутренних

объектах защитника/преследователя, становится очевидной, когда мы принимаем во

внимание, что, согласно Юнгу, комплексы обладают универсальной тенденцией выражать

себя в образах живых существ (личностей), динамически взаимодействуя с эго в

сновидениях и другом фантазийном материале. Естественные символообразующие

функции психики (в том случае, если они были адекватно констеллированы в условиях

«достаточно хорошей» родительской опеки) автоматически персонифицируют аффекты в

форме узнаваемых образов. Каждый комплекс представляет собой неразрывное единство

динамического, энергетического фактора, проистекающего из инстинктивных и

соматических оснований (аффекта), и формообразующего, организующего, структурирующего фактора, делающего комплекс доступным сознанию в виде

мысленного представления (образа). Таким образом, каждый комплекс является


«аффектом-образом» (см. Perry, 1976:28) или, как однажды выразился Юнг, «образом

персонифицированного аффекта» (Jung, 1926: para. 628). Из комплексов состоят

«персонажи» наших снов, «голоса», звучащие в наших головах, образы видений, появляющихся в стрессовых ситуациях, «вторичные личности » при неврозах, демоны, приведения и духи, которые преследуют или покровительствуют так называемому

примитивному разуму.

Комплексы оказывают более или менее тревожащее влияние на эго, зависящее от степени

их «автономности », которая, в свою очередь, зависит от силы аффектов, образующих

комплексы (см. Jung, 1913:1352), а также от того, являются ли эти аффекты переносимыми

или нет. Если комплекс берет свое начало в тяжелой или ранней травме, ее аффектом

будет сильная тревога. Такая тревога оказывает диссоциативный эффект на эго, потому

что она нарушает гомеостатический баланс телесных ощущений, которые определяют

связность эго (см. Jung, 1907:82-3). В самых тяжелых случаях эго может быть полностью

замещено или «ассимилировано » вторичным комплексом, что приводит к состояниям

«одержимости » этим комплексом, в которых от первоначального эго остается только

остаток в виде

«аффективного эго» (см. Jung, 1934b: 204). Юнг сделал следующие различения на

континууме патогенности комплексов (complex-severity): Некоторые комплексы возникают благодаря тяжелым переживаниям, наносящим

психические раны, которые не заживают целыми годами. Нередко тяжелое переживание

вытесняет известные свойства, необходимые для жизни. Это порождает комплекс в

личном бессознательном. Многие комплексы возникают этим путем... Но существует еще

не менее важный источник комплексов... из коллективного бессознательного... эти

впечатления суть иррациональные идейные содержания его собственного ума, которых он

ранее никогда не осознавал... Мне кажется, что такого рода впечатления возникают в тех

случаях, когда субъект до глубины души потрясен каким-либо важным внешним

событием, совершенно разрушающим его прежнюю установку.

(Jung, 1928b: para 494*)

Далее Юнг рассматривает разницу в проявлениях этих двух видов комплексов и то, как

эти комплексы переживаются первобытным человеком:

[Если комплекс из сферы личностного бессознательного диссоциирован], то индивид

переживает чувство утраты... (Первобытный человек справедливо смотрит на это, как на

утрату души, ибо при этом действительно исчезает часть души). Когда же утраченный

было комплекс снова становится сознательным, благодаря, например, психотерапевтическому лечению, то у его обладателя является прилив психической

энергии. Неврозы часто исцеляются этим путем. Если же комплекс коллективного

бессознательного соединяется с «я» (ego)... этот опыт переживается как странный, сверхъестественный... восхитительный... [но вместе с тем и опасный]. Соединение

содержания коллективного бессознательного с «я» (ego) всегда приводит к состоянию

отчужденности или помешательства. Нашествие этих чуждых содержаний является

характерным симптомом, отмечающим манифестацию многих психических расстройств.

Пациент захвачен причудливыми и грандиозными мыслями, ему кажется, что весь мир

изменился, лица людей ужасны и уродливы, и т. д. [Первобытные

* Юнг К.Г. Избранные труды по аналитической психолог:". Цюрих: Изд.

Психологического клуба, 1939, т. 3 с. 329- 330.


люди переживают комплексы этого уровня как состояние одержимости духом].

Итак, мы должны постулировать наличие тех бессознательных комплексов, которые в

норме принадлежат «я» (ego) (потеря этих комплексов является патологичной), а также

тех комплексов, которые в норме не должны быть связаны с ним (их диссоциация от «я»

(ego) ведет к выздоровлению). В понимании первобытных людей эти два уровня

патологии имеют своей причиной, соответственно, утрату души и одержимость духом.

(там же: paras 587-91*)

Согласно предположению, которое мы исследуем на страницах этой книги, «дух

одержимости » «коллективными » комплексами, описываемый Юнгом, в точности

соответствует «демонической » фигуре, исполняющей роль защитника/преследователя,

«представителя» системы самосохранения, с которой мы так часто сталкивались в

предыдущем клиническом материале. «Он » или «она » приходит из архаических слоев

психики, предстает перед эго во всем своем сверхъестественном и ужасающем обличье, и

эго легко уступает его силе.

Архетипы как образы-аффекты коллективного уровня психики структурируют наиболее

архаичные и первичные (примитивные) эмоциональные переживания в образах и мотивах, типичных для мифологии и религий всех народов мира. Если бы мы могли представить

вулканические извержения аффекта, неистовствующие в психике травматически

отвергнутого или испытывающего чрезмерную стимуляцию младенца, мы могли бы

получить некоторый намек на то, почему формы персонификации этого аффекта сами по

себе являются архаичными, например, образы демонов или ангелов - титанических, богоподобных «великих существ », грозящих уничтожить незрелое эго. Вызванные к

жизни тяжелой психической травмой, эти внутренние фигуры продолжают травмировать

внутренний мир.

Положение ухудшается тем, что комплексы, ведущие свое происхождение из личного

опыта, склонны «мифологизировать » себя посредством процесса, который Юнг назвал

«самоамплификацией » комплекса. Он отмечал, что, образовавшись в бессознательном, автономный комплекс не изменяется тем путем, как это могло быть, если бы он был

* Там же, с. 325-329 (с ред.)

связан с сознательным эго, т. е. благодаря диссоциации комплекс недоступен коррекции

со стороны реальности. В этом случае он не поддается изменениям и приобретает

компульсивные черты автоматизма, окрашиваясь во все более «сверхъестественные» или

<<нуминозные»тона (см. Jung, 1947: 383).

Наконец, такие комплексы - предположительно пропорционально их удаленности от

сознания - присваивают себе, путем самоамплификации, архаические и мифологические

черты и, следовательно, определенную нуминозность, как это превосходно видно при

шизофреническом процессе. Нуминозность, однако, всецело находится за пределами

сознательной волевой регуляции, ибо она приводит субъекта в состояние экстаза, которое

является состоянием безвольной капитуляции.

Эти особенности бессознательного состояния очень сильно контрастируют с тем, как

комплексы ведут себя в сфере сознательного. Здесь они могут быть подвергнуты

коррекции: они теряют черты автоматизма и могут быть в значительной степени

преобразованы. Мифологический налет сходит с них подобно шелухе и, вступая в процесс


адаптации через осознание, они персонализируются и рационализируются до того

момента, пока не становится возможной диалектическая дискуссия с реальностью.

(там же. paras 383-4)

Для того чтобы понять, каким образом комплексы и их архетипы подчиняют себе

индивида и структурируют систему самосохранения, необходимо ввести в орбиту нашего

рассмотрения еще два элемента, на которых концентрируется мысль Юнга. Первый

касается того, каким образом, в случае психопатологии, высший разум, (который

аналогичен фрейдовскому суперэго) становится внутренним агрессором, атакующим

«чувствующее я », стоящее на низшей ступени в иерархии. Второй элемент - это

подчеркивание Юнгом двойственной природы всех архетипов, и особенно - центрального

архетипа Самости.

Юнг и атакующий «разум»

Согласно Юнгу, все архетипы представляют собой биполярные динамические структуры, сочетающие в себе противоположности. Один полюс архетипа представлен ин-

стинктом и связанными с ним аффектами, укорененными в теле индивида. Другой полюс

представлен формообразующим духовным компонентом, присутствующим в образах, продуцируемых разумом. Психика находится между этими двумя противоположностями и

представляет собой «третий» фактор, объединяющий инстинктивно/аффективную и

духовную составляющие в бессознательных фантазиях, порождающих смысл (см. там же: para. 407). Как выразился Юнг, «образ представляет смысл инстинкта» (там же: para. 398).

В случае здорового функционирования присущие архетипу полярности опосредованы

процессом символизации, который обогащает гибкое эго и снабжает его энергией.

В случае же тяжелой психической травмы одним из последствий является расщепление

структуры архетипа. Мы могли бы сказать, что в этом случае один полюс (мышление) атакует другой (аффект), разрушая таким образом психологическую структуру и еще

более лишая поддержки уже достаточно хрупкое эго. Травма, с одной стороны, вызывает

вулканический аффект, а с другой, разрушает связь между ним и его образной основой

(image-matrix). Травматическое переживание младенца не опосредовано родительскими

фигурами и остается неоформленным в конкретный образ, а следовательно, лишенным

смысла. Способность к фантазированию нарушена. Переживание девальвирует в

соматические ощущения или пустые умственные построения и идеи. Джойс Мак-дугалл, аналитик, придерживающийся подхода объектных отношений, описывает пациентов с

тяжелыми психосоматическими расстройствами, для которых «смысл имеет

досимволический характер, за пределами словесного выражения»: По-видимому, мыслительный процесс психосоматических пациентов лишает речь ее

эмоционального содержания, [в то время как] тело, кажется, ведет себя неким «бредовым»

образом, функционируя до такой степени избыточно, что его активность становится

физиологически бессмысленной. Невольно испытываешь искушение сказать, что тело

сошло с ума.

(McDougall, 1989: 18)

В том же русле, но придерживаясь юнгианской точки зрения, Мара Сидоли описала

пациентов, которые дают соматические реакции в критические моменты анализа, ког-


да инсайт или изменения были уже осязаемо близки. Сидо-ли предположила, что эти

пациенты не могут позволить инфантильным аффектам обрести символическую

мысленную пред став ленность, потому что «мать не придала никакого психического

смысла определенным переживаниям ребенка в период младенчества» (Sidoli, 1993:175).

По моим наблюдениям, такие пациенты нормально продуцируют архетипические образы, но их образы лишены аффекта (как это бывает в случае алекситимии). Эти пациенты как

бы наблюдают собственные образы из состояния эмоциональной отчужденности. Они

защищают самих себя от чувств ужаса, паники и отчаяния, вызываемых архетипическими

образами в связи с их собственными личными переживаниями. Они склонны

рассматривать эти образы как своего рода произведения искусства.

(там же: 17"))

Макдугалл и Сидоли описывают пациентов, диссоциативные защиты которых разрушили

их способность к интеграции переживания. По-видимому, это обусловлено атакой одного

«полюса » архетипа на другой, т. е. атакой «духа » на аффективно/инстинктивную часть

или разума на «телесное я ». Пользуясь терминологией нашего исследования, можно

представить, что «архаичная защита » нарушает интегратив-ное функционирование

архетипа, разрывая связи между аффектом и образом, лишая, следовательно, переживание

смысла. Если приближается инсайт или становится вероятной интеграция, над эго

нависает угроза возможного повторного переживания невыносимого аффекта, что

запускает действие защитных механизмов расщепления.

Как во многих ранних случаях, так и в своей поздней концепции архетипа «негативного

анимуса», Юнг описывает, как интеллект пациента, обладающий дифференцирующей

функцией логоса, становится источником атак на беззащитное «чувствующее я», всегда

«неполноценное» по отношению к идеалу разума. Со свойственной ему клинической

проницательностью Юнг приводит следующее описание подобной «одержимости»

атакующимсуперэго или «сверхразумом » у молодого пациента.

На первый взгляд, пациент произвел на нас впечатление полностью нормального, он был в

состоянии держать офис, быть успешным в делах, так что мы ничего не подозревали.

Наше общение с ним было вполне адекват-

ным, и в какой-то момент мы позволили себе употребить слово «масон». Неожиданно

веселое выражение его лица на глазах изменилось, на нас устремился пронзительный

взгляд, полный крайнего недоверия и нечеловеческого фанатизма. Он стал похож на

затравленного, опасного зверя, окруженного невидимыми врагами: иное эго вынырнуло

на поверхность.

Что же произошло? Очевидно, в какой-то момент идея преследуемой жертвы взяла верх

над эго, стала автономной и сформировала второго субъекта, который временами

полностью замещал здоровое эго.

(Jung, 1928c: paras 499 500)

Юнг был твердо убежден в том, что такого рода инкапсулированная параноидная система

имеет психогенную, а не биологическую или физическую причину, т. е. ее истоки

находятся в самой ранней психотравмирующей ситуации (или ситуациях). Более того, эти

ситуации оказались психотравмирующими потому, что определенные поддерживающие

бессознательные фантазии пациента, возникшие в силу эмоциональной


гиперсензитивности, были разрушены атакой его преждевременно сформировавшегося

интеллекта. Критический травматический момент для молодого пациента Юнга наступил, когда «духовная форма, в которой нуждались его эмоции для того, чтобы жить, была

разрушена. Она не разрушилась сама по себе, ее разрушил пациент» (там же: para 501).

Это произошло следующим образом. Будучи чувствительным юношей, но уже обладая

развитым интеллектом, он страстно влюбился в свою невестку, и это, естественно, вызвало неудовольствие ее мужа, его старшего брата. Мальчишеские чувства, сплетенные, в основном, из лунного сияния, как и все незрелые психические импульсы, искали

материнского участия. Эти чувства на самом деле нуждались в материнской поддержке, в

длительном инкубационном периоде для того, чтобы окрепнуть и выдержать неизбежное

столкновение с реальностью. В этих чувствах не было ничего предосудительного, но

простому, прямолинейному уму они показались подозрительными. Грубое истолкование, которое старший брат дал его юношеским переживаниям, произвело разрушительный

эффект, так как пациент внутренне согласился с тем, что его брат прав. Его мечта была

уничтожена, однако это одно не было бы таким пагубным, если бы не были убиты и его

чувства. Ибо тогда его ин-

теллект присвоил себе роль старшего брата и с неумолимостью инквизитора стал

уничтожать любой намек на чувства, устремляя его к идеалу хладнокровной

бессердечности. Менее страстные натуры со временем смирились бы с этим, однако

эмоциональные, чувствительные индивиды, ищущие близкого человеческого участия, оказываются надломленными в таких ситуациях. Со временем ему представилось, что он

достиг своего идеала. Но в ту пору ему стало казаться, что официанты и другая прислуга

проявляют к нему странное любопытство, понимающе ухмыляясь друг другу,- и вот

однажды он сделал потрясающее открытие: они считают его гомосексуалистом. С этого

момента параноидная идея стала автономной. Можно легко увидеть глубокую связь

между безжалостностью интеллекта, хладнокровно уничтожившего все чувства, и

непоколебимой параноидной убежденностью этого пациента.

(тан же: paras 501-2; курсив автора)

Этот клинический случай является выдающимся примером того, что Корриган и Гордон

(Corrigan & Gordon, 1995) обозначили как атакующий «мысленный объект» (см. главу 6) со связанной с ним системой фантазий. Юнг приводит описание более ранней

травматической ситуации, послужившей отправной точкой для разума пациента в

создании им системы фантазий. Призрачная «любовь » молодого человека (лунный свет) и его бессознательная идентификация со старшим братом заставили его испытать

травмирующее чувство унижения. Его «мечта» уничтожена, в вакууме, образовавшемся

после распавшейся иллюзии, пациент сберег любящую идентификацию со своим братом, объединяясь с ним в чувстве ненависти, обращенном на себя (идентификация с

агрессором). Фантазии при этом продуцируется ничуть не меньше, чем под влиянием

лунного света любви, однако на месте любви теперь ненависть, которая раскручивает

новый «сюжет» (story). Для того, чтобы ненавидеть самого себя, пациент Юнга должен

был расщепить себя надвое. Нет сомнений, что его аффективное переживание унижения и

разочарования (disillusionment) было невыносимо для него. Тем не менее, его «разум »

выступил на сцену и «отыскал смысл», хотя и низменный, за пределами этого

невыносимого переживания. В итоге, эта фантазия позволила ему сохранить в качестве

объекта любви своего жестокого брата, тогда как сам пациент выступил в роли объекта

ненависти. В погоне за совершенством, идеи-


тифицируясь с идеальным образом брата, «разум » третировал хрупкое «чувствующее я», как «плохое», недостойное любви, «маменькина сынка », неспособного любить

настоящую женщину в реальном мире. В рамках этой защитной структуры любовь и

ненависть не могли быть испытаны по отношению к одному объекту, т. е.

амбивалентность оказалась невозможной. По крайне мере, в его тайном «чувствующем я»

старший брат был «хорошим», а он сам должен был оставаться «плохим ». Для пациента

стало одинаково невыносимо и неприемлемо как испытывать ненависть к

идеализированному брату, так и допустить переживание сочувствия к своей собственной

(отвратительной) слабости.

Наконец, это расщепление, произошедшее в его самопрезентации, получило внешнее

«подтверждение» в реакциях официантов, которые начали принимать его за

гомосексуалиста. Теперь его тайная мерзость была подтверждена «реальностью».

Фантазия преследования оказалась «доказанной ». Это пример того, как комплексы

постепенно разрастаются, втягивая в свою орбиту все больше и больше элементов

реальности, подобно черной дыре в космическом пространстве, размалывая зерна

переживания в «системе» разрушительных смыслов.

Травма и «смысл» в клиническом примере Юнга

Клинический случай, приведенный Юнгом, является превосходным примером того, как

травма не только прорывает стимульный барьер, но и имеет непосредственное отношение

к «смыслу» или к психической реальности. Неврозы возникают не как реакция на травму

как таковую, а в ответ на фантазии, посредством которых травма обретает приписанный

ей смысл. Таким образом, защитные механизмы сами по себе приобретают значение для

выполнения обязательной задачи сохранения человеческого духа. Плетя унизительную

негативную фантазию о его собственной мерзости, разум пациента, как бы «старался »

сохранить его контакт с реальностью, стоящей того, чтобы в ней жить и любить, пусть

даже его эго само при этом оказалось недостойным любви. Что касается психики, то, по-

видимому, для нее негативный смысл предпочтительнее отсутствия смысла; негативные

фантазии лучше, чем отсутствие всяких фантазий. Его непреклонный перфекцио-низм

(несмотря на обусловленные им атаки против самого себя) стал панцирем, который не

позволял «я» пациента рас-

6 Калшед Д.

пасться в условиях отсутствия тех «переходных» процессов, которые могли бы сохранить

«истинное я ». Кроме всего прочего, если у человека «плохое » представление о себе, он

всегда может поработать над тем, чтобы стать лучше.

К сожалению, однако, способность выдерживать невыносимый аффект только больше

разрушается этими архаичными защитами. Предназначенная для того, чтобы защитить

личностный дух от аннигиляции при столкновении с неумолимой реальностью, система

самосохранения производит фантазии, которые «находят смысл» за пределами страдания, но, одновременно с этим, они разрывают единство разума и тела, духа и инстинкта, мысли

и чувства. «Разум» становится тираничным перфекционистом, преследующим более

слабое «чувственное я», скрывая его как позорного тайного партнера, до тех пор, пока не

будут утрачены все контакты между эго и этим «жертвенным я » и не прозвучит ужасное

пусковое слово («масон »). Теперь эго полностью заменено изнутри на презираемую

слабость. Слабость становится единственным «я », и теперь целый мир оказывается

тираничным, преследующим и перфекционистским. Эго оказывается одержимым

отщепленным «жертвенным я». Здесь мы видим окончательный итог действия системы


самосохранения -¦ постепенная амплификация комплекса приводит в итоге к тяжелым

формам психопатологии.

Двойственная Самость Юнга: свет и тьма

В большинстве своих ранних работ Юнг говорит о Самости как об упорядочивающем

принципе, который объединяет разные архетипические содержания и уравновешивает

противоположности психики в течение аналитического процесса, ведя к «цели»

индивидуации или «самореализации ». Юнг пришел к этой гипотезе через эмпирические

наблюдения. В своих собственных сновидениях и в сновидениях анализируемых он

столкнулся с источником неоспоримой мудрости, находящимся в бессознательном, представляющим совершенно иной образ истинной жизни пациента, чем тот, что

поддерживается эго пациента. Этот «центр » в бессознательном, как представляется, компенсирует односторонность установок эго. В его «намерения », вероятно, входит

коррекция несбалансированных установок пациента и создание представления о «цели», которая, видимо, охватывает не только эго, но и всю личность пациента. Более того, этот

«центр » мудрости в бессознатель-

ном, видимо, и «представляет себя » в сновидениях через нуминозные образы, несущие в

себе священную «инако-вость », нерушимость, разрешение конфликта, целостность и

несказанную красоту.

Исходя из этого, Юнг пришел к выводу, что в то время, как эго является центром

сознания, Самость является субъектом целостной психики, заключающей в себе как

сознание, так и бессознательное.

С интеллектуальной точки зрения Самость - не что иное, как психологическое понятие, конструкция, которая должна выражать неразличимую нами сущность, саму по себе для

нас непостижимую, ибо она превосходит возможности нашего постижения, как явствует

уже из ее определения. С таким же успехом ее можно назвать «Богом в нас». Начала всей

нашей душевной жизни, кажется, уму непостижимым образом зарождаются в этой точке, и все высшие и последние цели, кажется, сходятся на ней.

(Jung, 1934a. para 399*)

Исходя из этих определений, многие последователи Юнга были склонны подчеркивать

предвидимое Самостью «раскрытие» в процессе индивидуации - подталкивание Самостью

порой сопротивляющегося эго к предопределенному «замыслу » целостности индивида.

Эти авторы признают, что такое «подталкивание » может вызывать несогласие эго, может

даже ужасать его, но подразумевается, что Самость лучше знает, что необходимо для эго

(см. Whitmont, 1969). Иногда Самость представляется как голос оракула, звучащий во

внутреннем мире, толкающий «хозяина » на моральный конфликт с коллективными

ценностями, если ему или ей нужно осознать уникальную личную истину (см. Neumann, 1969). Другие, следуя идее Юнга о том, что Самость является «прообразом эго », делают

акцент на диалектическом взаимодействии между эго и Самостью, на связующей «оси», медленно появляющейся между ними. В качестве аналогии на индивидуальном уровне

рассматриваются отношения между воплощенным Христом и его трансперсональным

Отцом (см. Edinger, 1972). Во всех этих подходах Самость представляется как высшая

сила, страстно стремящаяся к трансцендентному единству жизни,

* Юнг К.Г. Психология бессознательного. М.: Канон, 1994, с. 312.

6*

объединению противоположностей, к тому, чтобы наступили времена извечного Единого.

Однако как мы можем согласовать эти концепции с образами убийцы с топором, человека, стреляющего в лицо женщине, зомбирующего доктора из рассмотренных клинических

случаев? Все эти фигуры вряд ли можно принять за «трансперсональных проводников», ведущих по пути ин-дивидуации. И все же на этих страницах мы делаем предположение, что все перечисленные отвратительные деструктивные образы тоже являются образами

архаической Самости, выполняющей свои защитные функции.

Ответ на этот вопрос достаточно очевиден. Благополучное описание <<я », находящегося

в процессе индивидуации, взято из клинических случаев, в которых пациенты обладали

относительно хорошо укрепившимся эго. Более того, эго в таких случаях довольно часто

слишком хорошо развито, т. е. гипертрофировано, односторонне. В анализе

компенсаторные диалектические процессы между сознанием и бессознательным этих

пациентов разворачиваются как раз так, как это описано Юнгом и его последователями.

Дело обстоит иначе, если эго пострадало в результате тяжелой травмы, если оно хрупко и

его позиции шатки, оно одолеваемо тревогой и находится в постоянной борьбе за

выживание. Такие пациенты живут в постоянном страхе повторения исходной

травматической ситуации, они ожидают, что это случится. Сверхбдительное обследование

окружения заменяет им игру, они все время боятся, что все сейчас рухнет, и это на самом

деле часто случается. В таких случаях, по причинам не всегда вполне ясным, в психике

преобладают ужасающие и деструктивные образы Самости. Мы могли бы обозначить эту

Самость как Самость, обеспечивающую выживание (survival Self), отличая ее от Самости

индивидуации (individuating Self) в случае психического здоровья. Самость, обеспечивающая выживание,- это, по-видимому, форма, принимаемая Самостью в том

случае, когда ее энергия, предназначенная для индивидуации, оказывается задействована

для исполнения задачи обеспечения выживания индивида на ранних этапах развития. Мы

уже видели из предыдущих клинических примеров, каким образом эта «Самость

выживания » нападает на диссоциированное эго, отделяет аффект от образа, расчленяет

переживание. Мы предположили, что эти атаки представляют собой «попытки» Самости

(часто ошибочно направленные) предохранить личностный дух индивида от

невыносимого аффекта

исходной травмы, которая теперь, как кажется, угрожает за каждым углом. По крайней

мере, это могло оы объяснить наличие в психике безусловно направленного на

дезинтеграцию внутреннего побуждения, которое можно часто видеть в тех случаях, которые Юнг (1928b: paras 591-97) обозначил как комплекс «одержимости духом ».

Яхве и темная сторона Самости

Юнг показал, что с точки зрения развития, примитивная, первичная Самость является

суммой чрезвычайно мощных энергий (любовь и ненависть, творчество и разрушение).

Мы видим отражение этой примитивной Самости в образах древнееврейского Яхве, самых ранних образах, сохранившихся в традиции западной монотеистической культуры.

Юнг указывал на то, что в Яхве мы «видим » не только примитивную биполярную

Самость, но и процесс ее трансформации (гуманизации) в отношениях с его «иной »

стороной, с народом Израиля. На первых порах Яхве ведет себя как тиран. Он бывает

свирепым по отношению к людям, рукой гнева преследуя их, убивая их первенцев, насылая потопы и болезни им в наказание. Он без повода садистически пытает их и все

время требует кровавых жертвоприношений, которые смягчили бы его гнев. И все же этот

ужасный, смертоносный Бог является и любящим на свой собственный примитивный

манер. После того как его гнев стихает, он заключает с людьми соглашение, обещая им

никогда более не уничтожать их. Он предоставляет свое водительство и защиту во время

исхода своего избранного народа из рабства. Согласно Юнгу (1952), все эти коллизии (по-

видимому) проистекают из «желания» Самости воплотиться в человеке! Просто Яхве не

может «получить доступ» к любящей стороне своей собственной натуры, пока не увидит

последствий своей деструктивности. Вот здесь-то и оказывается востребованным Иов (и

все человечество), чтобы претерпеть антиномии в Боге и «помочь » ему таким образом

воплотиться. Если бы мы воспользовались кляйнианской метафорой, мы сказали бы, что

всемогущее эго, идентифицирующее себя с Богом, не может вступить в жизнь, реализоваться, пока его любовь и ненависть не будут пережиты по отношению к одному и

тому же человеку. В своих комментариях к книге Юнга Эдвард Эдингер говорит о том же, не прибегая к метафорам теории объектных отношений: Яхве добр и гневен, справедлив и несправедлив, он совмещает эти противоположности

без противоречия, потому что нет сознания, которое ставит проблему противоречий. Иов, в его столкновении с Яхве, играет роль этого сознания, постигает противоречия, ставя, таким образом, проблему перед Яхве.

(Edinger, 1992: 12)

Суть высказывания Эдингера состоит в том, что, столкнувшись с жестокостью Яхве, Иов

не выдвигает встречного обвинения (адекватного (talion) ответа), не падает духом от

крушения своей жизни и унижения. Он не отказывается от своей человечности, страдая

перед Богом, так как Бог сам не может страдать. Он выказывает свой гнев, но также и

покорность перед лицом мощи Яхве, ион никогда не упускает из виду потенциальную

доброту Яхве. Это может дать нам некоторые ключи к пониманию того, как работать с

архетипическими защитами Самости в психотерапии. В своей работе «Ответ Иову» Юнг

писал:

Возможно, самое важное в Иове то, что, имея в виду эту сложную проблему [принятия

того, что Яхве может быть несправедлив], он не заблуждается насчет единства Бога, а

хорошо понимает: Бог находится в противоречии с самим собой, и притом столь полно, что он, Иов, уверен в возможности найти в нем помощника и заступника против него же

самого. В Яхве он ясно видит зло, но также ясно видит он в нем и добро... Он [Яхве]

гонитель и помощник, в одном лице, причем один аспект явствует не меньше, чем другой.

Яхве - не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоположность, выступающая

необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения.

(Jung, 1952: para 567*;

Согласно Юнгу, первичная амбивалентная Самость или образ Бога в коллективной

психике, испытала трансформацию в ходе исторического процесса - через аналогичные

стадии проходит и трансформация Самости при развитии каждого индивида (филогенез

повторяется в онтогенезе). Как мы видели, это движение осуществляется по направлению

к гуманизации и воплощению (incarnation in the body). Юнг позволил себе высказать

предположение, что страдание Иова перед лицом противоречивого

* Юнг К.Г. Ответ Иову. М.: Канон, 1995, с. 119-120.


Бога привело к Его воплощению в Христе, т. е. к появлению «Богочеловека ». Мы могли

бы сказать, что это мифологическое развитие отражает эволюционное достижение, в

котором трансперсональные силы «смирились» (Бог, как предполагают, «смирился в

руках Девы») и стали доступны эго в умеренной форме. С этого момента проблема добра

и зла не пребывает более «внутри Бога », ибо «Бог так возлюбил этот мир, что отдал

своего единственного возлюбленного сына », т. е. Бог Нового завета стал исключительно

любящим и благоволящим, как и Его Сын. Проблема зла теперь стала прерогативой

темного брата-близнеца Христа, Антихриста, или Дьявола.

Юнгу никогда не нравился такой путь развития христианства. Он считал, что эта ситуация

слишком легко освобождает человека от его страданий и борьбы. Он предпочитал, чтобы

его Бог оставался двойственным.

Все противоположности - от Бога, следовательно, человек должен смириться с этим

бременем. Поступая таким образом, он обнаруживает, что Бог со своей

«противоречивостью» вселился в него, воплотил себя в нем. Он становится сосудом, наполненным божественным конфликтом (Иов: 659). Кто-то должен быть способен

вынести Бога. И это является сверхзадачей для наделенного даром мыслить.

(Jung, 1973: 65)

Глава 5

Вклад современных юнгианских аналитиков

Цель терапии состоит не в избавлении от страданий, а в восстановлении

взаимоотношений с реальностью.

Anonimus

В этой главе мы обратимся к работам других юнгианских теоретиков, которые

предприняли попытку объяснения нашего благодетельного/злобного демона в терминах

аналитической психологии. Авторы, на работах которых мы остановимся, представляют

собой лишь некоторую выборку из многочисленной когорты всех тех, кто обращался к

проблеме ранней травмы и ее психологических защит. Я выделил только те работы, которые, так или иначе, расширяют наше центральное представление о диадической

системе самосохранения и ее амбивалентной надзирающей фигуре Самости.

Эрих Нойманн и страдающее эго травмы

Один из наиболее одаренных последователей Юнга, Эрих Нойманн, обозначает

нормальные отношения в диаде мать/младенец как «двойственное единство », а первый

год жизни ребенка - «послеутробной эмбриональной стадией », во время которой

психологически ребенок контейни-рован в матери и находится с ней в состоянии

тотального participation mistique*, все еще «не существуя >> в качестве отдельной

личности (см. Neumann, 1976).

* Мистическое соучастие (франц.)

В этот период высший центр и целостность личности, которую Юнг назвал Самостью, пребывает в двух местах: в теле ребенка и в матери. Постепенно, по мере того как

усиливается контакт с реальностью, та часть Самости, которая находится в матери,


«мигрирует» в ребенка, завершая отчасти состояние participation mistique. При этом

устанавливается ось эго-Самость как внутренний фактор поляризации детской психики, обеспечивая, таким образом, нормальные условия становления эго. Нойманн подчеркивал, что удачные первичные отношения и успешно установленная ось эго-Самость являются

основой всех переживаний религиозного или любого другого вида экстаза, в котором

нуминозное способно растворить границы эго, тогда эго временно лишается своего

доминирования и возвращается в Самость.

В том случае, если травма нарушает первичные отношения, нуминозное констеллируется

в негативном образе Ужасной Матери и оказывает воздействие на эго. В результате

формируется страдающее эго (distress-ego), несущее на себе отпечаток горя или рока.

Центральной чертой нарушенных отношений в период младенчества является первичное

чувство вины. Ребенок, лишенный любви, чувствует себя ненормальным, больным,

«прокаженным» и «проклятым» (там же: 86). В паре с «плохим, мерзким» ребенком

выступает мужской демонический дух (патриархальный уроборос), представляющий

собой жестокое суперэго, теперь отождествляющееся (confused) с Самостью. Этот

демонический дух постоянно атакует «плохого» ребенка, который никогда не

соответствует его требованиям.

Через концепцию Нойманна красной нитью проходит понимание того, что дети

существуют на уровне «мифологического восприятия », и в силу этого травматический

разрыв первичных отношений обретает абсолютно мифическое измерение, которое не

может быть адекватно объяснено при помощи языка обозначений (denotative language).

Как пишет Нойманн, фигура Великой Матери в контексте первичных отношений

представляется богиней судьбы, которая, руководствуясь своими чувствами

расположения или неприязни, решает вопросы жизни и смерти, позитивного или

негативного развития. Более того, ее отношение является высшим судом, так что ее

отступничество идентично несказанному чувству вины со стороны ребенка.

(там же: 86-7)

«Отступничество » матери ведет к изъянам в развитии оси эго-Самость и, соответственно, к образованию «негативной фигуры Самости », т. е. образа Ужасной Матери, (там же: 49).

Нойманн не приписывал защитных функций негативной фигуре Самости, скорее он

считал защиты прерогативой функционирования эго. Другими словами, в его теории нет

понятия «примитивные защиты», есть только «примитивный негативный образ », берущий свое начало в нарушенных первичных отношениях с реальной матерью, а теперь

дающий почву фантазиям-имаго Хорошей Матери или Плохой Матери.

Лондонская школа

и архетипические защиты

Леопольд Стайн

Стайн был первым, кто предложил идею архетипичес-ких защит (Stein, 1967); он

использовал аналогию с иммунной системой организма для раскрытия положения о том, что «Самость как "содружество архетипов" осуществляет защитные операции на более

базовом уровне [чем эго]»(там же: 103). Стайн предложил восхитительную идею, согласно

которой крайний негативизм и самодеструкция, наблюдающиеся у индивидов, использующих примитивные защитные механизмы, могут быть поняты как атака

первичной Самости на те части эго, которые она ошибочно принимает за чужих, захватчиков. Он подчеркивал, что адекватная иммунная реакция зависит от способности

организма точно определять инородные элементы, нападать на них и уничтожать. Стайн

предположил, что аналогичная ситуация существует в отношении психики: защиты

Самости ошибочно принимают некоторые части личности за чужеродные элементы и

нападают на них, что приводит к саморазрушению психики наподобие аутоиммунного

заболевания (СПИДа). Стайн, однако, не ответил на вопрос, почему психосоматическая

Самость прекращает нападения на свои собственные части, он заметил только, что

адекватное функционирование «иммунной системы» Самости зависит от «соответствия »

архетипических ожиданий ребенка условиям окружающей среды. Когда имеет место

психотравми-рующая ситуация, «соответствие » нарушается, Самость ребенка становится

«иммунологически некомпетентной».

Майкл Фордэм

Майкл Фордэм изучил некоторые клинические приложения Стайновской аналогии

иммунной системе в своей классической работе «Защиты Самости » (Fordham, 1974).

Ранее Фордэм пришел к предположению о существовании защитных механизмов, появляющихся до того как сформируется эго. Работы Фордэма были посвящены детскому

аутизму, который как «защитная мера» выдвигается против катастрофического

воздействия невыносимых вредоносных стимулов (таких, например, как желание матери

смерти своему ребенку), приводя к тотальному уходу в аути-стическую инкапсуляцию

уже в первые дни жизни, т. е. до того как началась консолидация эго младенца. Этот

клинический факт, видимо, означает, что цель архетипических защит Самости состоит в

том, чтобы оградить травмированного ребенка, изолировав его в целом от жизни.

Фордэм, например, отмечает, что если ребенок подвержен влиянию вредоносных

стимулов патогенной природы,

то избыточная реакция системы защит может со временем стать постоянной; так, благодаря действию механизма проективной идентификации [наряду с не-я объектами]

могут быть подвергнуты атаке и части «я», так что закрепляется некий тип аутоиммунной

реакции: именно этим объясняется сохранение действия защит, после того как пагубное

воздействие прекратилось. [Когда это происходит]... внутренний мир почти не имеет

возможности развиваться; самоинтегрирующее начало всецело становится ригидным и

тормозит высшие ступени развития, основанные на ведущих к зрелости воздействиях, что

приводит не к деинтеграции, а к дезинтеграции и господству защитных систем. Это

способствует аккумуляции насилия и враждебности, отщепленных от либидоз-ных и

любовных коммуникаций с объектом, которые могут иметь место.

(Fordham, 1976: 91)

Сочетание идей Стайна и Фордэма всегда производило на меня глубокое впечатление и

представлялось мне весьма многообещающим для объяснения нашей дьявольской фигуры

и ее роли архетипического защитника персонального духа в психотравмирующей

ситуации. Например, если мы представим себе, что защита Самости формируется очень

рано, то можем предположить, что в ее функции входит атаковать все элементы

переживания и восприятия, кото-

рые связаны с «выходом » ребенка в мир объектов, травмировавших его. Это может

приводить к тому, что будет преследоваться потребность ребенка в объектах как таковая, и, соответственно, будет пресекаться любая попытка пересечения границы между «я» и

другими. Это также означает нападение внутри самой психики на все интегративные

связи между компонентами переживания с целью уничтожить желание ребенка. Здесь мы

имеем то, что Бион назвал «нападением на связи» (Bion, 1959), приписав эти действия

инстинкту смерти. Такое объяснение дало бы возможность понять, почему внутренний

мир людей, перенесших психическую травму, имеет неослабевающую негативную

окраску, почему эти люди непрестанно вредят сами себе, вплоть до того, что вновь и

вновь повторяют травматизацию, которую когда-то пережили (навязчивое повторение).

Если к тому же мы добавим, что защиты Самости, вероятно, не поддаются обучению, т. е., как предположил Юнг в отношении всех комплексов, опыт их ничему не учит - то мы

очень близко подойдем к замечанию Стайна о психологическом аутоиммунном

заболевании. Другими словами, Самость «ошибочно» принимает все последующие

благоприятные подвижки в отношениях между «я» и миром как новое издание прежнего

травматического опыта ребенка и реагирует в соответствии с этим. Так мы получаем

защиту, которая служит главным сопротивлением изменениям, ин-дивидуации и

психотерапии.

Другие представители Лондонской школы

Защиты Самости и сопутствующие им «негативные терапевтические реакции »

впоследствии стали предметом исследования других представителей Лондонской школы, таких, как Пронер (Proner, 1986), отмечавший вслед за Кляйн у этих пациентов

внутренние завистливые упреждающие удары против хорошего внутреннего объекта; и

Хаб-бэк (Hubback, 1991), исследовавшая архетипическую основу навязчивого повторения.

Сэмюэлс посвятил много работ критике монистически/перфекционистского образа

Самости. Джейн Банстер (Bunster, 1993) размышляла по поводу того, что

травмированные, а следовательно, трудные для установления контакта пациенты остаются

депер-сонализованными внутри аутистичного ядра. Розмари Гордон (Gordon, 1987) рассматривала психический мазохизм как теневую сторону универсальной потребности

поклонения и благоговения перед трансцендентным и капитуляции

перед ним; и, наконец, Джозеф Редферн (Redfearn, 1992) привел описание особенного

примитивного защитного «комплекса», зарождающегося при травме и действующего

между двумя субличностями, одна из которых - беззащитный ребенок, а другая -

«субличность всемогущего апокалиптического Бога », который угрожает всеобщим

уничтожением при помощи «бомбы».

Американские юнгианцы

Среди юнгианцев в Америке наша демоническая внутренняя диада обсуждалась многими

аналитиками. Эти теоретические концепции будут приведены в кратком изложении

наиболее популярных версий защитных механизмов, описанных в книгах, попавших в

Америке в список бестселлеров.

Джеймс Хиллман и расщепление Senex/Puer*

Особый интерес, с точки зрения «рекомендаций для лечения » ранней травмы (при

«очистке » от мифологических идиом автора), представляют собой «архетипическая

психология » и ее талантливый создатель - Джеймс Хиллман. Хиллман сослужил нам

добрую службу, отметив, что большинство архаичных образов, приходящих из

бессознательной психики, не являются единичными образами, подобно Великой Матери, но структурированы в тандемы, диады, пары, полярности или сизигии (Hillman, 1983: 166), например, мать/дитя, жертва/преследователь, Puer/ Senex. Он отметил тенденцию

юнгианцев игнорировать этот факт и рассматривать статический образ архетипической

фигуры, наподобие Великой Матери, Puer Eterus** и т. д. Хиллман обращал внимание на

то, что такой подход игнорирует пафос, сюжет и динамику отношений между полюсами, являющихся существенными для мифа и воображения.

Есть и другая тенденция, которую порицал Хиллман. Полярности, как он утверждает, естественным образом склонны к противопоставлению, например, «хороший »

ребенок/«плохая» мать. «Внутренне присущие архетипу противоположности, вступая в

область эго-сознания, расщепляются и оказываются на разных полюсах» (Hillman,

* Старец/Дитя (лат.) ** Вечное Дитя (лат.)

1979: 12), так что двойственность любви и ненависти присутствует всегда, приводя к

стереотипам, спорам, односторонности и переходу из одной крайности в другую.

Из всех тандемов, которые изучает Хиллман, его анализ диады Senex/Puer особенно

близок нашей теме демонических внутренних фигур (см. там же: 20). Senex близок

тиранической стороне нашей демонической пары. Взятый сам по себе (без обязательной

увязки в паре с Puer), Senex представляет образ Старого Короля - его тираническое

правление, патриархальную структуру, все, что холодно, сухо, дистанцировано, абстрактно, оцепенело. Он мастер розыгрышей и обмана, таинственности и одиночества, он консервативен, ограничен и пессимистичен. Эта негативис-тичность, говорит Хиллман, отражает расщепление первичного архетипа Senex et Puer. «Негативный senex - это senex, разделенный со своим puer-аспектом. Он утратил своего «ребенка » » (там же:20). Это

«дитя », в свою очередь, является «реальным воплощением (avatar) духовного аспекта

Самости» - «видениемнашей исконной природы... нашего сродства красоте, нашей

ангельской сути как посланцев божественного, как божественного послания »(там же: 26).

Так как puer дает нам связь с духом, он всегда имеет отношение к аспекту вечности в нас

самих и в мире. Когда это отношение становится прерогативой одного лишь puer, исключительного и негативного, мир, как таковой, находится в опасности растворения в

области потустороннего. Эта опасность, представленная и в психике, и в истории, особенно отчетливо проявилась на этом изломе нашей эры. Следовательно, распознание и

оценка puer важны, так как от этого зависит наше будущее - позитивное или негативное.

(там же: 28)

Без сомнения, архетип Senex et Puer является одной из формообразующих структур, стоящих за архетипичес-кими защитами - предметом нашего исследования, несмотря на

то, что Хиллман не обращается к темам травмы или психологической защиты, и несмотря

на то, что он убежден в «нормальности» расщепления внутри этого архетипа, в то время

как мы рассматриваем это как функцию психопатологии. Например, он утверждает, что

«внутренне присущие архетипу противоположности, вступая в область эго-сознания, расщепляются и оказываются

на разных полюсах» (там же: 12). Согласно нашему анализу, это не соответствует истине в

отношении людей, психика которых развивалась в условиях «достаточно хорошей»

родительской заботы. У них архетип функционирует как подобает, связывая аффект и

образ. Расщепление, которое Хиллман так оправданно не любит, является функцией

травматогенного окружения, в котором господствует расщепляющая ярость, а вместе с

ней и описанные нами защиты.


Натан Шварц-Залант

и садо-мазохистическая диада

Натан Шварц-Залант приводит описание того, как у пограничных пациентов

констеллируется негативная сторона нуминозного, и, следуя Юнгу, использует образ Яхве

Ветхого завета и его противостояния (encounter) Иову в качестве модели архетипической

диады, которая организует внутренние самонападения у пограничных пациентов. До

своей трансформации эта структура представляет собой садо-мазохистическую диаду.

Аннигилирующий аффект вызывает у пограничных пациентов состояние беспомощности

«имманентного я », подобное смерти, которое похоже на стадтю nigredo алхимического

процесса (см. Schwartz-Salant, 1989).

Шварц-Залант фокусирует свое внимание на области переноса/контрпереноса. Он

приводит ценное описание того, как в случае констелляции садо-мазохистической диады

терапевт и пациент могут исполнять роли Иова и Яхве, очень быстро меняясь между

собой ролями (там же: 24) - или же терапевт может, отщепляя от себя негативные энергии, заниматься анализом «ложного я ». Однако терапевт имеет возможность «привнести в

отношения третий элемент - осознание посредством образов (imaginal awareness) причиняющих боль диадических отношений Иов-Яхве, и глубокое чувство заботы о душе

» (там же, 26). Это осознавание посредством образов у терапевта ведет к потенциальным

«процессам conjunctio » между терапевтом и пациентом и, в результате, приводит к

позитивной констелляции нуминозного. Анализ Шварца-Заланта важен по причине того, что он считает негативно констеллированное нуминозное (и его тиранический интроект) критическим фактором внутреннего мира травмы, который необходимо учитывать.

Однако его предположение относительно того, что погранич-

ные пациенты имеют экстраординарный «внутрене присущий потенциал... установления

трансцендентной связи с ар-хетипическими процессами и нуминозными энергиями, с

трансцендентальной Самостью», а также его доверие к переживаниям образного

«conjunction» в биперсональном поле между ним и его пациентом, являются, с моей точки

зрения, проблематичными. Мой опыт говорит мне, что пограничных пациентов вовсе не

«устрашает привлечение позитивного нуминозного »(там же: 33). Напротив, я обнаружил, что эти пациенты питают пристрастие к позитивной (одухотворенной) стороне

нуминозного, выступающей в роли защиты; они зависимы от нее и будут прибегать к ней, когда только это возможно. Чего они боятся больше всего, так это своей зависимости от

терапевта как от реального объекта или ярости, вызванной фрустрацией потребности в

этой зависимости. Я не знаю случаев негативной терапевтической реакции у этих

пациентов, если негативные ар-хетипические энергии констеллированы фрустрациями

аналитической ситуации. Мой опыт подтверждает, что эти бурные процессы

действительно постепенно ведут к более позитивной окраске внутреннего мира, как это

описывает Шварц-Залант, и, возможно, также и к более позитивному отношению к

нуминозному. Однако мой опыт говорит мне, что это никогда не происходит без огромной

работы с горем в переносе и в других областях (см. главу 7). Безусловно, эта работа

горевания требует, чтобы постоянно поддерживалась теплая и человеческая связь с

терапевтом; при этом, однако, необходимое «separatio* » не становится легче от

переживаний воображаемого «conjunctio».

Шерри Салман и рогатый Бог-хранитель


Шерри Салман (Sherry Salman, 1986) увидела нашу дьявольскую фигуру в образе

кельтского рогатого Божества, архетипического образа священной мужской силы и

защиты (а также Трикстера). Вот что она говорит о нем:

... рогатое Божество представляет собой хранителя, целителя и творца иллюзий, служащего связующим звеном объективной психики. Оно является неуловимой, преобразующей субстанцией самой психики - врагом

* Разделение (лат.)

(дьяволом или Антихристом) и спасителем, который, с одной стороны, защищает

Таинства от разрушительных влияний, а с другой стороны, оберегает человеческую душу

от контакта с тем, чего она не может вынести. Столкновение с ним приводит к

конфронтации с объективной психикой и нашими собственными ограничениями,- а это

одна из главных задач психотерапии.

(Salman, 1986: 7; курсив автора)

Салман утверждает, что этот образ активируется всякий раз, когда затрагивается

психоидный уровень психики. Рогатое Божество имеет одну постоянную функцию -

функцию защиты (там же: 11). В мужской психике эта фигура часто компенсирует

неадекватные отношения с отцом и сначала предстает в образе могущественного и

опасного мужчины, часто демонического - иногда в виде хтоничес-кой фигуры заросшего

волосами дикаря, наделенного добротой и умом. Шаманический творец иллюзий, Рогатый

Бог может принимать обличья животных, его теневой аспект иногда представлен в образе

оборотня. В том случае, если эта энергия подавлена или отщеплена в жизни индивида, Рогатый Бог предстает как король Иного Мира, как Гадес, похитивший Персефону, выйдя

из расщелины в земле, открытой для него самой Геей. По существу, он представляет силы, дающие импульс жизни, существо фаллической творческой энергии психики -

прорывающейся и увлекающей эго во тьму. В христианстве он правит преисподней, адом.

С другой стороны, как Люцифер он приносит свет и служит связующим звеном с

бессознательным в позитивном смысле.

В своем негативном проявлении, пишет Салман, этот образ сопровождает нас в

отреагируемых актах насилия, наркомании, навязчивых паттернах извращенной

сексуальности и в злоупотреблении психоактивными веществами. Будучи

интегрированной, эта фигура дает мужчине эффективное маскулинное эго, владеющее

своей собственной деструктивностью (там же: 16); женщина же обретает эффективный

анимус, связанный как с внешним миром, миром тела, так и с «иным» миром психики.

Сандер, Биби и демонический Трикстер

В своей важной статье Дональд Сандер и ДжонБиби (Sander & Beebe, 1982) развивают

идею Юнга о двух характерных видах комплексов: с одной стороны - это эго-

сопряженные комплексы (проективное содержание которых, являясь частью эго, вытесняется), и, с другой стороны - эго-проективные комплексы, т. е. те, что обычно

переживаются не как часть идентичности эго, а скорее, как спроецированные качества в

других людях. Эти комплексы «находятся на более глубоких уровнях бессознательного, чем теневые комплексы» (там же: 304). По утверждению авторов, эго-проективные

комплексы также обычно являются биполярными, «расщепляясь» на такие качества, как


«властная жестокость и беззащитная ранимость. Каждый их этих полюсов может быть

представлен в сновидении» (там же: 305). Здесь мы видим нашу диадическую структуру.

Вслед за Юнгом авторы рассматривают, каким образом одержимость эго «эго-

проективными» комплексами приводит к архетипическим аффектам и примитивным

формам проекции и проективной идентификации. Видимо, основание таких форм

проекции лежит в архетипическом ядре комплексов. Например, в центре отцовского

комплекса (если отец был алкоголиком, социопатом, жестоким и далеким от норм этики) лежит архетип «демонического трик-стера ». Пациент до такой степени идентифицирует

себя с этой фигурой, что в конце концов убивает сам себя (ср. там же: 311-12).

Развивая тему архетипа Трикстера, авторы предполагают, что «мания часто представляет

собой одержимость эго архетипическим аспектом тени, не случайно названный

трикстером »(там же: 321). Это приводит к основным мани-пулятивным расщепляющим

маневрам, которые «должны быть рассмотрены как демоническое влияние

активировавшегося архетипа трикстера... Трикстер приносит с собой безумие, поэтому

пациент, находясь во власти приступа мании, постоянно пытается свести с ума других

людей, включая аналитика» (там же: 322).

Созвучно нашему анализу, авторы подчеркивают, что

демонические манифестации [эго-проективных комплексов]...проистекают из темной

стороны Самости и являются защитами Самости. По-видимому, функция этих мощных

защит состоит в том, чтобы, в противовес усилиям аналитика по прояснению, поддерживать вытеснение. Эта функция становится необходимой на ранних этапах

развития для обеспечения, по крайней мере, частичного выживания Самости перед лицом

сокруша-

ющих родительских требований и вторжений. Как демонические защиты эти отвергающие

аспекты Самости приводят к проекциям анимы или анимуса, что может быть весьма

разрушительно.

(там же: 326-7)

После совместной публикации с Дональдом Сандером Биби (Beebe, 1993) предложил

расширить понятие «защит Самости » Фордэма, концептуализировав в меньшей степени

аутистичное, уязвимое «я» (self с маленькой буквы «s»), которое может ориентироваться

как <<за»,так и «против» Самости. Возможно, эта интересная идея «диалога » могла бы

быть приведена в соответствие с материалом тех сновидений настоящего исследования, в

которых нападающий внутренний объект (Самость) всегда выступает в сопровождении

беспомощного уязвимого двойника, которого она ненавидит и «любит» одновременно (и

vice versa*).

Джозеф Хендерсон и низшая/высшая (inferior/superior) Самость

Один из немногих ныне живущих аналитиков, много работавший с самим Юнгом, Джозеф

Хендерсон уделил много внимания юнговской концепции Тени в ее личностном и

внеличностном (архетипическом) аспектах. Хендерсон (Henderson, 1990) полагал, что

Юнг вывел свою идею Тени не из эго, а из Самости, т. е. из своего опыта переживания

темных деструктивных сторон жизни и Бога. Это хорошо согласуется с известными нам

фактами биографии Юнга, когда на него вновь и вновь ошеломляюще действовало

абсолютное зло деструктивного аспекта жизни (и Бога). Позже, будучи психиатром, он


сталкивался в сновидениях пациентов с темными фигурами, которые, казалось, воплощают неисправимое зло, и ему стоило больших усилий их толкование. Хендерсон

говорит:

Юнга спрашивали, почему Тень проявляется в таких деструктивных формах. Ответ

заключался в том, что, отвергая Бога, мы можем найти его там, где менее всего ожидали: в

Тени [в качестве Дьявола]. Если некто не боится Бога, то есть избегает риска,- его будет

преследовать жуткий аспект того, что обычно казалось со-

* Наоборот (лат.)

вершенно безвредной личной Тенью. Чем больше индивид рационализирует личную Тень, тем больше вырастает внеличностная Тень, в итоге охватывая всю Самость, служа

источником всех сознательных и бессознательных переживаний. Моя точка зрения

состоит в том, что необходимо прийти в соприкосновение с деструктивным аспектом этой

внеличностной Тени до того, как находить согласие с подчиненной функцией.

(так же: 65-6)

Собственный клинический опыт убедил Хендерсона, как и Юнга, в том, что в психике

должна существовать некая абсолютная сила зла, которая не может быть

рационализирована, а также в том, что эта архетипическиая тень «неотделима от

универсальной религиозной проблемы» (там же: 97). Он ссылался на специалистов по

Ветхому завету, которые показали, что изначально идея Сатаны не была

персонифицирована в конкретной фигуре, а выражалась в глаголе

«препятствовать».Фигура «врага»появилась значительно позже, еще позже этот образ был

включен в Божественное (Самость) как «другая рука» (гнев) Бога. Хен-дерсон говорит: Исходная формулировка Юнга может быть переформулирована следующим образом:

[истинной] индивидуальностью является тот, в ком первичный эго-комп-лекс замещен

или радикально изменен манифестацией Самости. Это подразумевает, что сознание

расширяется через ассимиляцию содержаний коллективного бессознательного при

помощи трансцендентной функции. На этом пути развития индивид сталкивается с двумя

первичными архетипическими фигурами - можно сказать, почти что личностями - он

знакомится со многими обличьями этих фигур. Одним из них является высший аспект

Самости, представленный Гете в образе Фауста и Ницше в образе Заратустры. Другим -

низший аспект Самости, представленный Геге в образе Мефистофеля и Ницше в образе

Урода. Тот, кто прошел через процесс индивидуации, знает, что одна фигура скрывает

другую... находя в этом основание для поговорки: «Если здесь присутствует Бог, то

Дьявол где-то неподалеку».

(там же: 64-6, курсив оригинала)

Вклад других американских авторов

Рассмотрение роли «демонической» фигуры в психологической жизни построено на

хорошо известных открытиях, сделанных и другими исследователями, чей вклад

невозможно отразить здесь адекватно ввиду очевидного недостатка места. Среди наиболее

важных следует упомянуть: раннее описание архетипической защиты и ухода в нее Юнга

во время болезненного разрыва с Фрейдом (Jeffrey Satinover, 1985); концепцию

смертельного аспекта Самости в неправильных детско-родительских отношениях (Peter Mudd, 1989); побуждающее описание ужасного минотавра, заключенного в центре


лабиринта шизоидного внутреннего мира пациента (Carol Savitz, 1991); а также

изображение архетипа Ведьмы-кровопийцы и предостережение об опасности

идентификации с образами психики, несущими угрозу жизни (Ann & Barry Ulanov, 1987).

Здесь можно было бы упомянуть и о многих других работах. Мы приводим ниже

некоторые популяризированные версии, потому что в них показано существенное

значение, которое имеет наша дьявольская фигура в повседневных проблемах, варьирующих от ад-диктивного поведения до компульсивной творческой активности.

Популяризованные версии

Мы начинаем этот раздел с работ трех наиболее влиятельных в юнгианском мире авторов-

женщин: Мэрион Вуд-ман (Marion Woodman), Линды Шиерс Леонард (Linda Schierse Leonard) и Клариссы Пинколы Эстес (Clarissa Pinkola Estes), в конце раздела мы упомянем

новую важную работу Джона Хаула (John Haule) о «божественном безумии >> романтической любви. Каждый из этих авторов широко использует примеры из

литературы, мифов и сказок в разработке феноменологии нашей архетипической системы

или «диады» самосохранения.

Мэрион Вудман и демонический любовник

Мэрион Вудман назвала нашего амбивалентного хранителя Самости (caretaker-self)

«демоническим любовником». Она охарактеризовала его как производное

злокачественного отцовско-дочернего комплекса. Этот демон-любовник действует как

внутренний соблазнитель

и встает между женщиной и любым мужчиной, принадлежащим реальному миру. Вудман

пишет:

... в центре отцовско-дочернего комплекса находится отец-бог, которому она поклоняется

и в то же время ненавидит его, потому что на каком-то уровне она знает, что он отвращает

ее от ее собственной жизни. Нет разницы в том, любит она его или ненавидит, так как в

любом случае она привязана к нему, не имея энергии для того, чтобы найти саму себя. До

тех пор, пока она придумывает свою любовь, она идентифицируется с позитивной

стороной своего отца-бога; однако при крушении фантазий у нее нет эго для того, чтобы

поддерживать ее, и она соскальзывает к противоположному полюсу и переживает

аннигиляцию, находясь в руках бога, который теперь обратился против нее.

(Woodman, 1982: 136)

Вудман внесла важный вклад в исследование этой темы, указав на то, что комплекс

демона-любовника у женщины обычно служит компенсацией и защитой от неадекватной

интернализации матери, вызванной неудачной психосоматической связью с матерью в

первые годы жизни. Это приводит к неадекватному соматическому «наполнению»

женской Самости и к компульсивному «одухотворению» и сексуализации ее более

глубокой хтонической природы - проблема, которая является весьма показательной в

случае творческих женщин и в случае женщин, пытающихся разрешить свой комплекс

при помощи мужчин - аналитиков и наставников (см. Woodman, 1985).

Линда Леонард и «Старый развратник»

Исследуя отцовский комплекс «женщины-puella*», Линда Леонард также привела

описания действий внутреннего «Старого развратника», представляющего критичную, порицающую внутреннюю мужскую фигуру, которую Юнг называл «негативным

анимусом ».

Так же как у всякой Персефоны есть свой Гадес, похищающий ее и увлекающий под

землю, так и в психике puella обитает болезненная манифестация авторитарной ригидной

стороны маскулинности. Потенциально это мудрый старый мужчина, который стал

больным и злобным из-за того, что его отвергли. С моей точки зре-

* Девочка (лат.)

ния, причиной этого отвержения является нарушение отношений с отцом в детстве, когда

отец не проявил себя по отношению к дочери как преданный и ответственный человек.

(Leonard, 1985: 87)

В более поздней работе Леонард описала похожий внутренний комплекс, отталкиваясь от

темы Дракулы/вампира и связанного с ней орального эротизма (еще одна версия демона-

любовника), откуда следует, что эта тема и эта фигура имеют доэдиповое происхождение

(Leonard, 1986). Наконец, в двух следующих работах Леонард исследует различные

фигуры Трикстера, игравшие роль в ее личной борьбе с аддиктивным поведением

(Leonard, 1989 и 1993). В первой из этих работ она приводит автобиографический

комментарий:

До того, как я достигла поворотного пункта в своей жизни, у меня был ряд рецидивов. В

каждом единичном рецидиве появлялась коварная и мощная архетипическая фигура, действующая против меня, вместо того, чтобы объединиться с творческими силами моей

психики. Это был Трикстер. Каждый пациент с зависимостью знаком с этой фигурой

очень хорошо. Трикстер представляет собой в высшей степени соблазняющую энергию, вступающую в игру в самом начале формирования зависимости. По мере того как болезнь

прогрессирует, он появляется всякий раз, когда имеет место отрицание, утаивание и

самообман. В случае зависимости Трикстер часто объединяется с другими персонажами

из преисподней - Ростовщиком... Аферистом... Романтиком... Подземным человеком, неистовым Бунтовщиком, хаотичным Безумцем, критичным Судьей и, в конечном счете, Убийцей... Признание этой демонической силы внутри нас и бессилия эго в одиночку

справиться с ней приводит нас к поиску помощи и, следовательно, к разрыву

удерживающего кольца силы и поиску кольца любви.

(Leonard, 1989: 93)

Наконец, в последнем своем бестселлере Леонард (Leonard, 1993) подняла тему

амбивалентного Трикстера психики, репрезентирующего себя в образе «безумной»

деструктивной, но потенциально творческой женщины (в бессознательном материале как

мужчин, так и женщин).

Кларисса Пинкола Эсгэс и «прирожденный хищник»

В другой книге-бестселлере Пицкола Эстэс (Pinkola Estes, 1992) добавила свой голос к

тещ, кто задался целью описать дьявольские негативные «сил1ы » психики и помочь нам

справиться с ними. Что касается Пинколы Эстес, то она считает, что наш амбивалентный

Защитник/Преследователь не является кем-то «помогающим», обладающим творческой

энергией, так как - по крайней мере, для женщин - он представляет прирожденный contra naturam* аспект, противостоящий позитивному развитию, гармонии и «противящийся


дикой природе ((wild)» (там же: 40 [47**]). Под последним автор, по-видимому, понимает

«тягу к дикому, которая жаждет, чтобы нашу жизнь определяла душа [а не наше эго]»

(там Ж;е: 270 [267]). В отношении фактора contra naturam Пинкола Эстэс показывает, каким образом эго пациента должно, н[абравшись храбрости, назвать эту фигуру, встретиться с; ней лицом к лицу и научиться говорить ей «нет».

Согласно Пинколе Эстэс, наш «п рирожденный хищник » не связан с травмой или

«отвергающим воспитанием », он является зловредной силой, которая просто «есть то, что

она есть» (там же: 46 [53]).

Это насмешливый и жестокий противник, он рождается вместе с нами, и даже при

наилучш&м родительском воспитании единственная цель этого Захватчика - постараться

превратить все перекрестки! в тупики.

Этот хищный властелин раз за разсЭм возникает в женских снах. Он нарушает наши

самые заветные и выношенные планы. Он отрывает женщину от ее интуитивной природы.

Когда его разрушительна^ работа закончена, женщина ощущает, что ее чувства сшертвели

и у нее недостает сил справиться с жизнью. Ее мысли и сны безжизненно лежат у ее ног.

(там же. 40[47-48])

Это злокачественное образование, «враг обоих полов от древности до наших дней », действует «наперекор инстинктам естественной Самости » (там! же: 46 [53]). Одним из

таких «инстинктов естественной Самости », на самом

* Против природы (лат.)

'¦'* В квадратных скобках указаны стр. [русского издания: Кларисса Пинкола Эстес.

Бегущая с волка,МИ: женский архетип в мифах и сказаниях. К.: София, 2000.

деле, центральным таким инстинктом является то, что Пин-кола Эстэс назвала «диким

стремлением внутри нас », стремлением эго к душе и, в конечном счете, к духу (который, как она подчеркивает, в сказках всегда рождается из души) (тамже:271[268-269]).

Итак, в конце концов, «прирожденный хищник » противостоит в психике наиболее

глубокому стремлению к новой жизни - тому, что Пинкола Эстэс назвала «духом-

ребенком » (что мы обозначили как неуязвимый личностный дух индивида).

Это духовное дитя - la nina milagrosa*, чудо-дитя, обладающее способностью слышать зов, слышать далекий голос, который говорит: «Пора возвращаться, возвращаться к себе». Это

дитя - часть нашей сокровенной природы, которая побуждает нас к действию, поскольку

умеет услышать зов сразу, как только он раздастся. Именно это дитя, пробуждающееся

ото сна, встающее с постели, выскакивающее из дома в бурную ночь, скатывающееся с

обрыва к бурному морю, заставляет нас сказать: «Бог свидетель, я пойду до конца» или «Я

выстою», или «Никто не заставит меня отступить», или «Я сделаю все возможное, чтобы

продолжать путь».

(там же: 273 [270])

Здесь Пинкола Эстес приводит прекрасное описание неуязвимого личностного духа, которого мы назвали «клиентом» фигуры Самости - Защитника/Преследователя Самости.

Несмотря на всю красоту и глубину слов Пинко-лы Эстес, ей не удалось увидеть


«двойственную» природу этой злокачественной внутренней фигуры, она отрицает связь

этой фигуры с травмой или «отвергающим воспитанием», предпочитая рассматривать эту

фигуру просто как некое существо, обитающее в психике, которое «есть то, что оно есть».

Несмотря на то, что она отдает должное базовым качествам деструктивности и

негативизма этой фигуры, Пинкола Эстэс отрицает связь этой фигуры с превратностями

индивидуального развития: игнорирует факты, обнаруженные клиническими

исследователями, закрывая тем самым терапевтические перспективы.

Один из наиболее проблематичных аспектов точки зрения Пиколы Эстэс состоит в том, что ее взгляды могут вне-

* Чудесный ребенок (исп.)

сти лепту в мистификацию и овеществление архетипичес-кой реальности, как не

имеющих непосредственной связанности с объектными отношениями эго и внешним

окружением. Далеко не все в психике «есть то, что оно есть». Образы меняются - и

меняются радикально - в соответствии с факторами окружающей среды, терапии и т. д.

Джон Хаул и «яма с тиграми» под синтезом Самости

Темой Джона Хаула является романтическая любовь, включая ту ее компульсивную

аддиктивную форму, которая приводит к смерти и разрушению. Хаул придерживается

точки зрения, что «любовь к Богу » лежит в истоках человеческой любви и представляет

собой «фундаментальную и центральную активность человеческой психики» (Haule, 1992:8). Романтическая любовь ищет слияния с возлюбленным (потери эго). В конечном

счете, эта страсть вызывает более глубокую страсть, «фана». Это арабский глагол, означающий «исчезновение индивидуального «я» во Всемирном Существе » (там же: 11).

Это, говорит Хаул, в свою очередь, приводит нас на опасную территорию, так как утрата

функций эго является признаком психопатологии. Каким образом мы можем отличить

скрытое течение разрушительной любви, которая увлекает нас в обманной форме

любовника-демона (наша защита системы самосохранения) от реального чувства, обусловленного «высшими функциями >> анимы и ее посредничеством по отношению к

Самости (там же: 20)?

Ответ Хаула на этот вопрос созвучен юнгианскому подходу, поскольку он объясняет тьму

бессознательного в терминах «теневой» личности. Итак, демонический любовник появляется в итоге неудачной попытки дифференцировать нашу

аниму или анимус от нашей тени. Нуминозный, противоположного пола «другой» внутри

нас, чья обязанность состоит в установлении отношений между нами и Самостью (анима

или анимус), заражен всем тем, с чем мы не хотим иметь дела (тенью).

(там же: 107)

В другом месте Хаул предполагает, что «демоническая сила» анимы или анимуса

«предстает в своем колдовском обличье», но однажды «лишенная силы» она больше не

владеет нами как автономный комплекс (там же: 20). Продолжая в том же духе, он

считает, что

именно степень пережитой целостности является тем, что отличает демонического

любовника от возлюбленного, через отношения с которым мы постигаем любовь к Богу. В

подлиином фана мы обретаем связь с нашими возлюбленными посредством Самости, и


наша анима или наш анимус играет роль некой линзы, собирая все существо любимого в

единый пучок...тогда как...в отношениях с демоническим любовником эта связь вскрывает

наши соответствующие раны.

(там же: 83)

Очевидно, что Хаул желает, насколько возможно, отделить истинную любовь, коренящуюся в «любви к Богу » и Самости, от демонической любви (зараженной тенью).

Все же он вынужден признать, что даже в демонической любви есть зачаровывающая сила

- даже таинственное обещание трансценденции через подчинение чужой воле,- что

имитирует «истинную » романтическую любовь. Обе формы любви имеют выход в

«нуминозное » измерение психики. Тем не менее, Хаул избегает очевидного разрешения

этой дилеммы, в том числе согласующегося с работами Юнга, а именно, что Самость

содержит тень. Вместо этого он предлагает модель коллективного бессознательного для

описания «самого глубокого » слоя психики, где царит дезинтегрирующая вакханалия

(«яма с тиграми ») буйствующих инстинктов или архетипов («врожденных пусковых

механизмов, ВПМ »), тогда как следующи й, более высокий уровень зарезервирован за

синтезирующей активностью Самости (там же: 51). Если в синтезе Самости есть какой-то

«изъян» или «рана», перед нами раскрывается бездна, разобщенный мир хаоса, из

которого нас манит демон-любовник. Если мы упадем в его объятия, регресс ируя, в том

числе и морально, в отвратительную тень наших первичных «я», мы можем быть уверены, что, по крайней мере, один из ВПМ выпал из синтеза Самости и овладел сознанием»

(тамже: 86).

Взяв буквальный пример (из романа Достоевского «Униженные и оско рбленные») одержимой сексуальными желаниями женщины, которая внешне предстает как образец

пристойности, но при этом в тайне предается низкой чувственности, хохоча «как

одержимая... в самом пылу сладострастия », Хаул пишет:

... она одержима одним из врожденных пусковых механизмов; она поставила свои

значительные силы хорошо развитого эго на службу сексуальному инстинкту, веду-

щему к амоку. Мы слышим в ее смехе боль конфликта между Самостью и ямой с тиграми.

Она заодно с тиграми. То есть она представляет собой гротескный пример демонического

любовника.

(там же: 87 j

Анализ Хаула является типичным для тех аналитиков (многие из которых глубоко

религиозные люди), которые хотят использовать концепцию Самости Юнга только в

применении к процессам психики, являющимся синтетическими, интегрирующими и

целительными. Однако, по моему убеждению, такой теоретический маневр приводит нас к

неразрешимым проблемам как в контексте клинической работы (так как в нем выражено

недоверие темной стороне), так и теоретически, в силу того, что, по иронии, это не

соответствует юнгианской психологии, по крайней мере, тому, как я ее понимаю. Взгляды

Хаула вполне вписались бы в рамки фрейдовской метапсихологии бессознательного. На

самом нижнем уровне располагаются инстинкты (ид), а над ними - целительный

синтезирующий орган психики (эго по Фрейду, или Самость по Хаулу), который, в норме, организует и гармонизирует (высшие, вторичные процессы) нижний хаос, но не

принимает участия в его первичных процессах. Как я понимаю Юнга, он подразумевал

нечто диаметрально противоположное этому, а именно, что Самость (образ Бога) является

амбивалентной, содержит в себе как добро, так и зло, как духовность, так и сексуальность, образуя структуру первичного процесса, т. е. представляя собой часть глубинной психики.

Это означает, что каждое темное побуждение в бессознательном (врожденный пусковой

механизм) имеет свой духовный образ (трансцендентную функцию) и, следовательно, является частью Самости.

Это же подчеркивал Юнг, описывая свой разрыв с Фрейдом. Заканчивая свою работу над

«Психологией бессознательного» в 1911 году, Юнг имел дело с мифологическим

материалом, который, казалось, сочетал как деструктивный, так и конструктивный

аспекты - «Гимн Творению »(о позитивном высвобождении творческой энергии), написанный мисс Миллер, за которым вскоре последовала «Песнь Мотылька». Юнг

говорит:

... в «Песне Мотылька» представлено либидо, опаляющее крылья в свете, который

сотворил его; кажется, он погибает от той же силы, проявление которой дало ему

жизнь. На этой двойственности космического принципа заканчивается книга. Это

приводит к парам противоположностей, то есть к началу Типов.

(Jung, 1989: 28)

Фрейд не смог разглядеть в этой книге ничего, кроме сопротивления отцу и пункта, относительно которого он высказал величайшие возражения, содержащего мое

утверждение о том, что либидо расщеплено и продуцирует нечто, препятствующее

самому себе. Для него, как для мониста, это было в высшей степени богохульством. Я

вынес для себя из этого отношения Фрейда, что идея Бога для него заключалась в

сексуальности и что либидо, в его представлении, является влечением, имеющим только

одно направление. Однако, в сущности, я полагаю, можно показать, что есть воля к

смерти так же, как воля к жизни.

(там же: 24-5 )

Сексуальность и духовность являются парами противоположностей, необходимыми друг

другу.

(там же: 24-5)

Широко распространено ошибочное мнение, будто я склонен к недооценке сексуальности.

Она, однако же, играет в моей психологии значительную роль как существенное - хотя и

не единственное - выражение психической целостности... Сексуальность исключительно

важна как выражение хтонического духа, являющегося «другим ликом» Бога, темной

стороной образа Божьего.

(Jung, 1963, 168")

* Юнг К.Г. Дух и жизнь. М.: Практика, 1996, с. 173.

Глава 6

Психоаналитическая концепция системы самосохранения

Имея дело с тяжело нарушенными пациентами, мы довольно редко с первых же шагов

сталкиваемся с проявлениями подлинной патологии. Прежде всего терапевт должен


установить своего рода альянс с практикой самолечения пациента, которая ригидно

закрепилась к тому времени, как пациент обратился за помощью. Относиться к этим

паттернам самолечения просто как к сопротивлению означает упустить из виду ту

истинную ценность, которую они представляют для личности пациента. Я убежден, основываясь на своем клиническом опыте, что лишь немногие расстройства личности

трудны для лечения и трансформации. Терапия же и преобразование практики

самолечения пациента является наиболее сложным моментом нашей работы. Лечить

лечение - вот с каким парадоксом мы сталкиваемся в терапии этих пациентов.

Masud Khan, 1971. 97

В предыдущих главах мы рассмотрели, как в клинической ситуации действует архаичная, часто диадическая, система самосохранения, которая охраняет, защищает и преследует

уязвимый личностный дух, пытаясь удержать его «внутри », изолируя от реального мира.

Затем мы проследили, как Юнг и Фрейд вместе пришли к открытию «демонического»

внутреннего имаго и как эта совместная работа продемонстрировала, что интеграция их

точек зрения ведет к более полному пониманию архетипической природы защитных

процессов у пациентов, имеющих опыт «невыносимых» переживаний раннего детства. В

главе 4

были исследованы поздние размышления Юнга, в главе 5 - работы его последователей. В

настоящей главе мы приведем обзор работ других клиницистов, находящихся вне

юнгианской традиции, обнаруживших схожие коллизии между

Защитником/Преследователем и его «клиентом » во внутреннем мире пациентов с

серьезной ранней травмой.

В этой главе мы преследуем три цели: во-первых, осветить новые грани концепции

системы самосохранения, дополнив ее открытиями клиницистов, придерживающихся

разных теоретических подходов; во-вторых, опираясь на клинические/теоретические

факты, показать «универсальность » внутренних архетипических фигур, составляющих

предмет нашего обсуждения, обнаруживающих себя всякий раз, когда глубинные

психотерапевты работают с так называемыми «примитивными» психическими

состояниями; и в-третьих, предложить критический комментарий к работам других

исследователей, с тем чтобы включить их идеи в диалог с работами авторов, находящихся

в юнгианской традиции, которой мы до сих пор следовали. Если психотерапевты, придерживающиеся различных теоретических точек зрения, независимо друг от друга

подтверждают присутствие наших дьявольских внутренних фигур и их деятельности, направленной на самосохранение, то в этом состоит убедительное подтверждение

архетипических корней этих фигур.

Эдмунд Берглер и саморазрушающий «Демонион»

Видимо, никто из числа учеников и последователей Фрейда не разрабатывал теорию

психического мазохизма так скрупулезно - можно даже сказать одержимо - как Эдмунд

Берглер (1899-1962). То, что Берглер во всех своих работах, насчитывающих в общей

сложности двадцать четыре книги и около 300 научных публикаций, развивал идею, состоящую в том, что ядром всех неврозов является самоповреждение, которое наносит

садистическое суперэ-го, заставляет отнестись к ней гораздо серьезней, чем до сих пор это

делали другие исследователи. Суперэго, по Берглеру, не демонстрирующее, в целом, благожелательности, является неким монстром - внутренним «демоническим » фактором, развязавшим по отношению к беспомощному мазохистичному эго тотальную кампанию


истязаний и абьюза, длящуюся всю жизнь (см. Bergler, 1958).

В основе модели этой мучительной ситуации лежит теория развития, содержащая

элементы поздней идеи Кляйн об исходных (доэдиповых) коллизиях, к которым Берглер

относит магическое всемогущество или мегаломанию младенца. Когда могущественное

инфантильное желание сталкивается с «нет» реальности, ребенок испытывает

фрустрацию, вызывающую приступ неконтролируемой ярости - агрессии, не находящей

адекватного выражения в силу того, что моторные навыки младенца еще не вполне

развиты. Изначально эта агрессия проецируется за пределы <<я» и приписывается Плохой

Матери, однако впоследствии она возвращается и «бумерангом» ударяет по эго, инкорпорируясь в садистическом супе-рэго, безжалостно атакующем «я» изнутри.

Ребенок, бессознательно защищая свою мегаломанию и самодостаточность перед лицом

внешнего окружения, которое кажется враждебным любому его желанию, формирует

внутренний источник самоистязания, предпочитая свою собственную депрессию

«унизительному» состоянию подчинения чьей-то воле. Заключительным элементом в

этом ряду является либидинизация боли, причиненной суперэго, т. е. защитная конверсия

боли в удовольствие (психический мазохизм). Пациенты с такой подоплекой будут

представлять себя как невинных жертв, ищущих поддержки, однако в действительности

они сами бессознательно создают причиняющую им самим вред ситуацию, которой они

внутренне наслаждаются. Поддерживающая психотерапия не будет помогать им до тех

пор, пока они не осознают этот самодеструктивный паттерн и не откажутся от него.

В теории Берглера, помимо суперэго, есть еще один внутренний психический фактор, который помогает ребенку защитить иллюзию всемогущества, а именно эго-идеал. Эго-

идеал дает ребенку возможность цепляться за архаичный образ совершенства и

самовосхваление, которые, будучи фрустрированными реальностью, теперь укрыты в

этом внутреннем убежище, являясь одной из основных составляющих детского

нарциссизма. Так как ребенку никогда не удается достичь эго-идеала, этот фактор

становится основным орудием пытки садистического суперэго.

Мы подходим к итоговой идее Берглера. Аккумуляцию жестокости и агрессии, направленных против эго, он

назвал «Демонион » («Daimonion »), этот термин он заимствовал у Сократа, который

толкует его в «Апологии » Платона как «нечто богоподобное и демоническое... некий

голос, удерживающий меня от того, что я хочу сделать, но никогда не дающий

позитивного совета »(Bergler, 1959:46). Берглер говорит, что Демонион является злобным

духом, внутренним антагонистом, наделенным сверхъестественной силой, который

обманом заставил Сократа выпить чашу с цикутой (храня молчание), тогда как тот имел

возможность бежать из тюрьмы.

Выражаясь психоаналитически, Демонион - это внутреннее «нечто », являющееся

наихудшим врагом индивида. Он - жестокий тюремщик и мучитель, образовавшийся из

несвязанной агрессии ребенка. Он всегда активен во внутреннем мире человека, несмотря

на то, что все сознательные устремления индивида направлены на достижение счастья или

удовольствия. Он - не вызывающий подозрений обитатель человеческой психики -

отравляет радость жизни, удовольствия и успеха, всегда нацелен на невзгоды, несчастье и

саморазрушение.

Альянс этих двух бессознательных сил - эго-идеала и Демониона - образует

бессознательную совесть (супе-рэго). Демонион использует эго-идеал в своей компании

пыток, постоянно предъявляя эго раздутые инфантильные требования всемогущества и


грандиозных достижений эго-идеала, от него исходит неизменный вопрос: «Достиг ли ты

всех тех целей, которые ты поставил перед собой в детстве? » Если ответ на этот вопрос

негативный, то в результате возникает чувство вины (там же: 46-7).

Идея Берглера о том, что «Демонические» голоса су-перэго используют образы эго-идеала

для создания пер-фекционизма, преследующего эго, поднимающего планку требований

все выше, нашла подтверждение в многочисленных современных клинических работах.

Марион Вуд-ман (Marion Woodman, 1982) считает, что в большинстве случаев

расстройств приема пищи причину следует искать в «пагубном пристрастии к

перфекционизму», а Сидни Блатт (Sidney Blatt, 1995) убедительно показала, что в истоках

многих самоубийств, совершенных казалось бы здоровыми, состоявшимися людьми, лежит «невротический перфекционизм», в котором самокритичный, часто чрезмерно

уверенный в себе индивид «руководствуется собственными недостижимыми стандартами

совершенства» (там же: 1003). Действительно, строгое карающее суперэго

7 Калшед Д

представляет собой ужасную «силу» в психике мужчин и женщин на всем континууме

психологической адаптации-дезадаптации.

Одиер и злобные/доброжелательные «великие существа»

Чарльз Одиер (Charles Odier), блестящий, но надолго забытый теоретик психоанализа, был

современником Юнга. Его книга «Тревожность и магическое мышление» (Odier, 1956) посвящена вопросу отношения между определенными примитивными формами

мышления, исследованными Жаном Пиаже («магическая », дологическая, а-дуалистичная

фаза), и концепцией травматической тревожности Фрейда. По Одиеру, источником

психической тревоги являются невыносимые переживания ранней инфантильной травмы.

Травма, в свою очередь, приводит к образованию регрессировавшей части эго, которая не

принимает участие в развитии других частей «я ». Предвосхищая работы Д.В. Винникотта

(см. стр. 204), Одиер говорит о травме как о таком нарушении психического равновесия, которое парализует или диссоциирует сознание, когда беспомощный младенец

испытывает депривацию материнской заботы и защиты, т. е. состояние абсолютной

небезопасности. Ребенок «не помнит» об этих травматических состояниях

небезопасности, тем не менее, позже, при схожих угрожающих обстоятельствах, они

оживают, усиливая актуальный дистресс и наводняя эго дезорганизующей тревогой

ранней травмы.

Всегда, как только появляется страх или наступает состояние дистресса, мыслительные и

аффективные процессы регрессировавшей части эго возвращаются к магическому уровню

функционирования младенчества, к ассоциативно связанной с ним уверенности в

неизбежности катастрофы; к детскому ужасу перед злыми «силами» или «существами ».

Тревога заменяет страх. Мысли об угрозе представляются регрессировавшему эго

настолько потрясающими и ужасными, что сами по себе являются трав-матогенным

фактором в переживании пациента. Так замыкается порочный круг. Спустя долгое время

после того, как внешнее травматическое событие завершилось, наряду с негативным

магическим мышлением остается постоянное ожидание всеобщей катастрофы или смерти.

Негативное мышление и ожидание неминуемой катает-

рофы и смерти становятся внутренними объектами ужаса. Так индивид переживает

повторную травму, вызванную не внешней реальностью, а ожиданиями беды (см. там же: 58).


Одиер считал, что основными чертами магического уровня являются суеверия, вера во

всемогущество мышления и примитивные аффекты. На этом уровне время от времени

активируются два противоположных паттерна психической активности: иногда

разрушение, а иногда защита. С одной стороны, негативное или деструктивное магическое

мышление (черная магия), наследство травмированного детства; с другой - позитивное, благотворное магическое мышление (белая или розовая магия), которое сопровождает

первые годы счастливого детства. По Одиеру, во внутреннем мире ребенка, пережившего

психическую травму, этим двум противоположным формам магического мышления

соответствуют преследующие или защищающие фигуры «великих существ ». Подобно

тому, как магическое мышление вызывает два противоположных паттерна активности -

разрушение и защиту, эти гигантские фантазийные «существа » бывают двух видов: с

одной стороны, злобные и деструктивные, а с другой - благожелательные и защищающие.

Другими словами, они представляют собой объективацию первичных аффектов детства

(см. там же: 37-113). В юнгианских терминах они представляют архетипи-ческие образы.

Одиер приводит пример пациентки Ариан, которая видела в своих снах сначала

благожелательное, защищающее «великое существо » а вскоре после этого злобную, преследующую фигуру. Эта пациентка многократно переживала в детстве отвержение, а

позже она подвергалась жестокой критике со стороны отца. Вот ее первый сон: Я нахожусь одна в какой-то странной местности. Передо мной темное водное

пространство, простирающееся в бесконечность. Я чувствую страх - страх пустоты - перед

лицом этой бесконечности. Но тут появляется бог - огромный гигант, наполовину

обнаженный. Я пытаюсь следовать за ним, привлечь его внимание, так чтобы я могла

быть под его защитой. После этого, показав мне мою семью в глубоком трауре, он сказал

мне: «Оставайся с ними, у них тоже никого нет». Я проснулась с чувством исполнения

важной миссии.

(там же: 104)

1*

Во втором сне:

Я лежу на кушетке, которая стоит на террасе нашего дома, залитой изумительным лунным

светом. За моей головой, на месте дверного проема, ведущего в жилую комнату, находится темный коридор. Меня охватывает невыразимый ужас. Неожиданно все

меняется. Нет, не ужасная лягушка, а мой отец с ружьем в руках выходит из тени этого

коридора - совсем как убийца. Я парализована страхом! Проснувшись, я осталась в

неприятной атмосфере моего детства, и это продолжалось довольно долго, пока я, наконец, не смогла избавиться от этого ощущения.

(там же: 105 )

Отец этой пациентки был раздражительным и склонным к насилию человеком, которому, в силу некоторых причин, нравились лягушки и жабы. Будучи маленькой девочкой, в

поисках близости со своим отцом Ариан подружилась с этими животными, кормила и

защищала их в своем саду, даже играла для них на флейте по вечерам. Таким образом, говорит Одиер,

она находила друзей и протеже среди этих странных и отвратительных животных, превращая отталкивающих существ в привлекательных,- то, что ей никогда не удавалось


сделать по отношению к своему ужасному отцу.... Отсюда становится ясно, почему

лягушка и отец слиты в один образ в этом кошмаре.

(тая же: 106)

Юнгианское толкование этого сна поставило бы под сомнение утверждение Одиера

относительно того, что лягушки были для пациентки только «отвратительными »

созданиями, оно добавило бы архетипический элемент к нашему пониманию содержания

этого сна. Юнгианский толкователь сфокусировал бы свое внимание на посылке, что

«великие существа » в сновидении Ариан, возможно, представляют персонификации

бессознательных фантазий/структур - в точности, как образ «вампира », о котором мы

упоминали в связи с фантазией «Лунной Леди» Юнга (глава 3),- а вовсе не обязательно

являются «дублерами » известного личностного содержания (отца). Бессознательная

фантазия является и бессознательным «смыслом», которое психика находит в порой

невыносимых отношениях с реальными объектами. Структуры/образы, посредством

которых этот «смысл» достигает со-

знания, являются архетипическими и мифологическими. Более того, эти мифологические

структуры/образы бессознательного, представляя архаические аффекты в такой

«типичной» (архетипической) форме, являются весьма информативными относительно

«намерений» психики. Имея первобытные корни, эти структуры/образы вовсе не

представляют собой простые бесполезные кросс-культурные «диковинки». Ограничения

объема настоящего издания удерживают нас от дальнейшего развития этой темы.

Шандор Ференци и трансперсональная мудрость заботящегося «я»

Как мы видели, Фрейд был склонен делать упор на негативной, преследующей стороне

того, что мы назвали системой самосохранения (суперэго). Одиер дополнил эту картину, уделив внимание как благожелательной/защищающей, так и преследующей роли

«великих существ ». Шандор Ференци показал другие аспекты внутреннего мира травмы.

В своей знаменитой работе «Смешение языков» (1933) Ференци продемонстрировал одну

из самых замечательных черт того, что мы назвали системой самосохранения, а именно ее

способность преждевременно ускорять развитие одной части личности, наделяя ее

удивительной мудростью и оставляя при этом другую часть личности в состоянии

регрессии. По Ференци, испытывая невыносимые аффекты тяжелой психической травмы, часть личности регрессирует к состоянию счастья, существовавшему до того, как

произошло травматическое событие,- так эта часть стремится аннулировать травму. [И все

же] самым замечательным является действие другого механизма... Я имею в виду

вызывающий удивление неожиданный рост новых способностей после психической

травмы, которые возникают чудесным образом, будто бы по мановению волшебной

палочки или подобно тому, как на наших глазах из зерна, по воле факира, приказавшего

ему прорасти, появляется на свет растение, распускаются листья и цветы.

Будучи объектом сексуального нападения...ребенок может в одно мгновение развить в

себе всю эмоциональность взрослого человека, а также все потенциальные качества, до

этого дремлющие в нем, обычно актуализирующиеся в браке, материнстве и отцовстве. В

этом слу-

чае можно было бы говорить,- противопоставляя ее знакомой нам регрессии,- о

травматической прогрессии, о преждевременной зрелости.


(Ferenczi, 1933: 164-Ч; курсив оригинала)

В качестве свидетельства этой «травматической прогрессии» Ференци цитировал часто

упоминающееся типичное сновидение о «мудром ребенке», в котором младенец дает

пророческий совет тому, кто о нем заботится (там же: 165). Он толкует эту мудрость в

значительной степени как функцию «идентификации с (взрослым) агрессором» (там же: 162), но не сводит только к ней одной. Ференци был также заинтригован тем фактом, что

травмированная психика актуализирует в трансовых состояниях экстраординарные

психические способности. Эти, по-видимому, трансперсональные (паранормальные?) способности прогрессировавшего во время травмирующего психику события «я», а также

защита и преследование со стороны этой части «я» своего регрессировавшего «партнера»

(наша диа-дическая система самосохранения) прекрасно проиллюстрированы в записях

клинических наблюдений, которые Ференци вел во время работы с женщиной по имени

Элизабет Северн, пережившей сексуальное насилие. Этот случай описан в его

«Клиническом дневнике» (Ferenszi, 1988) под псевдонимом «R.N.», ниже приводится

сжатый пересказ этого текста.

Первый травматический шок R.N. испытала в возрасте полутора лет, когда отец

пациентки сделал ей инъекцию наркотика и изнасиловал ее. Воспоминание об этом

событии, забытое на долгие времена, до начала ее анализа, тем не менее подспудно было

представлено как состояние примитивной агонии и желания смерти. Это воспоминание

было восстановлено только в анализе, когда она вместе с Ференци исследовала

травматическую ситуацию, которую пережила, когда ей было 5 лет. В этом возрасте

возобновилось жестокое насилие со стороны отца, ее гениталии были искусственно

расширены, ей настойчиво внушали, что если она станет жаловаться другим людям, то ее

вновь подвергнут воздействию возбуждающих веществ. Ференци приводит описание того, как после восстановления этого воспоминания последовало осознание колоссального, невыносимого страдания, жалкого состояния беспомощности, отчаянного ожидания

помощи извне, а также суицидального желания, сопровождавшего-

ся полной потерей контроля, потерей самой себя и полной идентификацией с агрессором.

Однако в тот самый момент, когда она была готова «испустить дух» (там же: 39), появилось нечто новое и стало действовать во внутреннем мире пациентки. Пробудилось

то, что ференци обозначил как «организующие жизнь инстинкты» (там же: 8), персонифицированные в фигуре, носящей имя «Орфа »; и, вместо смерти, ее личность

была рассечена, фрагменти-рована: так она ушла в безумие для того, чтобы избежать

смерти. (Здесь мы видим преследующий аспект.) Теперь ее личность, как пишет Ференци, состояла из двух частей, одна часть разрушена - регрессировавший чувственный

компонент; другая часть видит разрушение - прогрессировавший интеллектуальный

компонент. Эта «уничтоженная » детская часть является

существом, испытывающим исключительную психическую боль на бессознательном

уровне, подлинным ребенком, о котором бодрствующее эго совершенно ничего не знает.

Этот фрагмент доступен только в глубоком сне или в глубоком трансе... Он подобен

ребенку в состоянии обморока или испустившему дух, который может только издавать

стоны. Он совершенно не осознает себя, его нужно встряхнуть, чтобы он пробудился в

психическом плане, а иногда и в физическом.

(там же. 9)

И тогда на сцене появляется «Орфа » - та часть, что «видит»разрушение. «Она»

являетсянадиндивидуальным существом, по-видимому, обитающим вне времени и


пространства (там же: 13). В момент невыносимой боли она «проходит через отверстие в

голове и устремляется во Вселенную, сияя оттуда, с огромного расстояния, наподобие

звезды» (там же: 206). Наблюдая за всем со стороны, она знает обо всем. Ференци

говорит, что этот «астральный фрагмент » покидает сферы земного эгоистичного

существования и становится провидцем, «устремляясь, так сказать, за пределы

досягаемости агрессора, к «объективному пониманию » всей Вселенной, с тем чтобы

добраться до истоков происхождения таких чудовищных вещей » (там же: 207).

Перед Орфой, пишет Ференци, стоит только одна задача - сохранение жизни. Она играет

роль ангела-хранителя. Она продуцирует фантазии исполнения желаний страдающего или

убитого ребенка, она облетает всю Вселенную в поисках помощи (R.N. была убеждена в

том, что именно всемогущая Орфа привела к ней Ференци как

единственного человека, который мог бы ей помочь). Однако когда на R.N. в возрасте 11

лет обрушилось самое серьезное травматическое событие в ее жизни, даже Орфа была

вынуждена признать свое бессилие. Отец R.N., который неоднократно гипнотизировал и

насиловал девочку, проклял дочь и отрекся от нее, оставив брошенного ребенка с

неизгладимым чувством собственной мерзости и презренности. Ференци пишет, что с

этим Орфа уже ничего не могла поделать и она стала готовить самоубийство R.N. Так как

в силу больничных ограничений совершить самоубийство было невозможно, единственной оставшейся альтернативой стала полная атомизация психической жизни.

Пациентка вспоминала ощущения прорыва во Вселенную, образы созвездий, сверкавших

наподобие бриллиантов, галлюцинации, обрывочные бессмысленные образы и слова, как, например, «я вселенское яйцо »(там же: 29). Этот взрыв, похожий на извержение вулкана, в конце концов провел к тотальному «выгоранию» - полному временному

помешательству, кататоническому ступору. Однако, пишет Ференци, эта женщина не

стала безумной. Подобно Изиде, ищущей расчлененное тело своего потерянного

возлюбленного Осириса, Орфа вернулась и смогла, «будто бы чудом, вновь поставить это

существо на ноги, подобрав каждую ее частицу» (там же: 10), она даже добилась успеха в

восстановлении претравматической личности, хотя это сопровождалось провалами в

памяти и ретроактивной амнезией различной продолжительности (там же: 39).

Ференци так комментирует это «растворение во Вселенной » и работу по «рекоагуляции», выполненнуюОрфой:

Момент, когда требования внешней реальности полностью отвергаются и наступает

состояние внутренней адаптации, когда даже смерть в качестве адаптации становится

приемлемой, воспринимается как избавление, освобождение. Для человека этот момент, видимо, означает отказ от попыток сохранения своего «я» и вхождение в большее, возможно, во вселенское состояние равновесия.

(там же: 7)

Широко распространенная у больных шизофренией склонность создавать свои

собственные космогонии, часто потрясающие нас своей фантастичностью, отчасти

является попыткой инкорпорировать их собственные «невозможные» страдания в некую

большую целостность.

(там же: 81)


Так или иначе, эти размышления открывают путь к пониманию удивительно разумных

реакций бессознательного в моменты сильнейшего дистресса.. .включая печально

известные сны о «мудром ребенке», [а также] регрессивные энергии спиритических

медиумов.

(там же: 81)

Каждый должен решить для себя сам, стоит ли идти дальше и искать (подобно физикам, считающим, что вещество в конце концов превращается в энергию) над-материальные, метафизические интуиции в форме и содержании психических расстройств.

(там же: 29)

Далее он размышляет:

В какой степени те, кто «сходят с ума» от боли, то есть те, кто оставил свою обычную

эгоцентричную точку зрения, стали способны, в силу специфической ситуации, в которой

они пребывают, на своем опыте познавать ту область нематериальной реальности, которая

для нас, материалистов, остается недоступной? Это направление исследования должно

захватить и область так называемого оккультизма. Случаи передачи мыслей во время

анализа страдающих людей встречаются чрезвычайно часто... возможно, даже интеллект, которым мы так гордимся, не является нашей собственностью, он должен быть замещен

или преобразован через ритмический процесс излияния эго во Вселенную, которая одна

знает все и, следовательно, разумна.

(там же: 33)

Здесь предположение Ференци о том, что Орфа в моменты травматического дистресса

пользуется глубинной мудростью психики или является частью преобразующего

универсального «разума », напоминает одно из положений Юнга относительно того, что

Самость, репрезентирующая целостность психики, включая и <<психоидные>> глубины, определяющая фактор «судьбы » индивида, наделена трансцендентной, по отношению к

эго, способностью направлять и регулировать процесс индивидуации. Самость является

истинно «высшим», по отношению к эго, фактором.

Представители теории объектных отношений

Мелани Кляйн и Вилфред Бион

Работы Мелани Кляйн и Вилфреда Биона, в которых они исследовали инстинкт смерти и

его персонификации в ужасающих «объектах» фантазийных систем бессознательного у

детей самых младших возрастов и/или в психотических процессах, имеют большое

значение для нашей дискуссии. Для того чтобы описать этого тираничного внутреннего

агрессора, они использовали фрейдовский конструкт суперэго, однако эти авторы

расширили границы идеи суперэго гораздо дальше, чем намеревался Фрейд. Кляйн, одна

из первых приступивших к аналитической работе с детьми, была шокирована, обнаружив, как много насилия проявляется в спонтанных играх ее маленьких пациентов (см. Klein, 1946). Она отнесла это насилие на счет доэдипального суперэго, более строгого и

жестокого, чем суперэго Фрейда. Она полагала, что доэдипальное суперэго зарождается

на потенциально психотических уровнях тревожности. Для того чтобы не оказаться

жертвой своего собственного инстинкта смерти, не быть им разрушенным, ребенок

направляет свою ненависть наружу, на (плохую) грудь или пенис (проективная


идентификация), там он может «локализовать » свою тревогу, которая иначе была бы

невыносимой, в виде преследующего страха нападения (параноидная/преследующая

позиция). Проецируются и чувства любви ребенка (хорошая грудь или пенис) - так

устанавливается план, на фоне которого ребенок приходит к окончательному открытию

того факта, что хорошие и плохие грудь/пенис принадлежат одной персоне (депрессивная

позиция и достижение целостных объектных отношений). В процессе проработки

ребенком чувств любви и ненависти к реальной/фантазийной матери (или позже к

аналитику) и разным ее частям суперэго подвергается трансформации, становится менее

суровым, преобразуется в способность переживания чувства вины (совесть), выражающейся, в итоге, в компенсаторных попытках ребенка загладить воображаемый

ущерб, который он якобы причинил своим объектам.

Однако в начале этого бурного процесса чувства ненависти и ассоциированные с ними

элементы фантазии проецируются на мать/аналитика, которая/который та-

ким образом превращаются в частично галлюцинаторное угрожающее «существо » или

ужасающее, расщепленное на части «нечто ». Если мать/аналитик не может принять и

трансформировать эти проекции, привнося чувства любви, происходит интернализация

интроекта, заряженного ненавистью, и тогда ребенок (а позже психотический взрослый) чувствует себя преследуемым во внутреннем мире угрожающими садистическими

грудью/пенисом и нечто/персоной.

Вилфред Бион расширил рамки кляйнианского анализа, включив в рассмотрение

психотические процессы у взрослых. Он выдвинул гипотезу о том, что садистическое

суперэго Кляйн ошибочно атакует не только эго ребенка, но и все психические

«связеобразующие » процессы, позволяющие ребенку испытывать переживание «связного

я » (см. Bion, 1959). В силу того, что и грудь, и пенис являются как связующими

объектами, так и первичными объектами переживания младенца, то впоследствии

нападение на них генерализируется в нападение на все, что они символизируют, а именно

на отношения с объектами внешнего мира и на внутреннюю интеграцию объектов. В

итоге подвергается нападению сама способность к интеграции, к целостному

переживанию. Мысли отделяются от чувств, образы от аффекта, воспоминания от

сознания - атакуется даже способность мыслить. Это приводит к формированию

«суперэго, разрушающего эго », которое занимает место нормально развивающегося эго и

узурпирует его функции (см. Bion, 1957). Бион убежден, что во внутреннем мире

психотических пациентов доминирует некая злокачественная фигура, которая создает

огромное сопротивление прогрессу в психотерапии этих пациентов. Эта негативная

внутренняя сила является «причудливым образованием» или «причудливым объектом», который систематически разрушает смысл всех переживаний. Бион пишет: Если мать не справляется, то... проекции ребенка сводятся к непрерывной проективной

идентификации, сила и частота которой возрастают. Кажется, что возрастающая

интенсивность лишает проекцию полутонов смысла. Реинтроекция осуществляется с той

же силой и частотой. Используя дедукцию, мы судим о чувствах пациента, исходя из

наблюдений за его поведением в консультационном кабинете; отталкиваясь от выводов, полученных при помощи дедукции, мы создаем модель; согласно моей модели, поведение младенца отличается от обычно ожидаемого мной

поведения мыслящего взрослого человека. Из поведения младенца можно сделать вывод, что его внутренний объект сформирован, однако этот объект совмещает характеристики

ненасытной вагинообразной «груди», этот объект лишает ребенка всех позитивных

качеств, которые ребенок дает или получает, он оставляет ребенку только дегенеративные


объекты. Этот внутренний объект лишает своего хозяина всякой реальной возможности

понимания. В анализе такие пациенты, по-видимому, не способны получить пользу от

своего окружения и, следовательно, от своего аналитика.

(Bion, 1962b: 115)

Предположение Биона о злокачественном гипертрофированном суперэго, которое

ненавидит и атакует все свя-зеобразующие процессы в психике, согласуется с нашей

гипотезой о том, как примитивная Самость, занятая задачей выживания, каждый раз

подвергает ошибочной «аутоиммунной » атаке открывающиеся возможности для

самовыражения и установления отношений, интерпретируя эти возможности как угрозу

повторной травматизации. К этой гипотезе Бион добавляет богатый, но сдержанный

анализ того, как внутренняя ненависть разрушает то, что Юнг назвал трансцендентной

функцией (альфа-функция по Био-ну), так что, в самых худших случаях, нападению

подвергается сама способность психики к символообразованию, помогающая ей

справиться со своими собственными аффектами. Это - радикальная гипотеза, которая

ставит под вопрос наше положение, сформулированное в рамках подхода аналитической

психологии относительно символооб-разующей функции психики sui generis*. Бион в

своем анализе предполагает, что даже эта функция является относительной и зависит от

непредсказуемых переменных, таких как способность матери к проекции-метаболизации, а также от уровня врожденной агрессии ребенка, которая требует метаболизации.

Д.В. Винникотт

Все работы Винникотта в той или иной степени касаются темы психической травмы, поэтому здесь мы приведем обзор только части обширного целого, кое-что из ко-

* Как таковая (лат.)

торого уже было процитировано. Винникотт всегда рассматривал травму как неудачу

окружения/матери в обеспечении такой «достаточно хорошей » опеки над ребенком, которая бы поддержала активные творческие отношения между внутренней и внешней

реальностью. В том случае, если материнская забота служит источником возбуждения и

чрезмерной стимуляции или если мать грубо отвергает ребенка, начинает расти разрыв

между психосоматическим «истинным я» и (изначально мыслительным) преждевременно

образовавшимся «ложнымя» ребенка, которое,экранируя и выступая в роли суррогата

внешнего окружения, ставшего невыносимым, предохраняет «истинное я» от дальнейшей

травматизации. По Винникотту, разделение целостного психосоматического «я » является

итогом вторжения примитивных защит, цель которых состоит в предотвращении

переживания «немыслимойагонии»,связанного с ранней травмой. Используя

терминологию нашего исследования, эти «примитивные защиты » эквивалентны ди-

адической системе самосохранения: одна часть личности выступает в качестве

«прогрессировавшего «ложногоя»,локализованного в мыслительной сфере, другая же

часть, регрессировавшее «истинное я», выступает в роли «клиента» первой.

«Истинное я » Винникотта несет в себе то, что мы назвали личностным духом, который

появляется в первые мгновения, в самом начале жизни, до того как сформированы

«внутренние объекты», и является «не более чем совокупностью сенсорно-моторной

активности» (Winnicott, 1960а: 149). «Всемогущество» «истинногоя» представляет собой

лишь отражение его нуминозности, его архетипи-ческого базиса, который должен быть

постепенно «очеловечен » в рамках диадических отношений мать-ребенок. Если этого не

происходит оптимальным образом, тогда, по Винникотту, «истинное я » прерывает


процесс своего воплощения в теле, и «ложное я »(мыслительное по большей части), сформированное под давлением внешних обстоятельств, руководит жизнью индивида, заключив в себе все еще всемогущее, но теперь травмированное «истинное я » как некую

постыдную тайну.

Винникотт говорил о континууме степеней влияния «ложного я ». На одном полюсе

«истинное я » полностью скрыто, даже от «ложного я ». Далее, продвигаясь по

направлению к полюсу здоровья, «истинное я» «признается как возможность и ему

позволено вести тайную жизнь»

(там же: 143). Еще ближе к полюсу здоровья «ложное я» ищет оптимальные условия, которые позволили бы «истинному я » проявить себя. На этом уровне «ложное я»

становится «заботящимсяя»,опекая «истинноея».

В качестве примера Винникотт приводит случай женщины, которая имела «ложное я », но

за всю ее жизнь у нее не было чувства реальности собственного существования.

Я обнаружил, что имею дело с неким персонажем, которого пациентка называла

«Заботящимся Я». Это «Заботящееся Я>>: (1) узнало о психоанализе; (2) явилось на прием

и подвергло испытанию идею анализа, проведя своего рода тщательно спланированное

тестирование надежности аналитика; (3) привело пациентку в анализ; (4) постепенно, после трех лет анализа, передало свои функции аналитику... (5) во время отсутствия

аналитика (болезнь... отпуск и т. д.) появлялось и вновь брало на себя заботу о пациентке.

(там же: 142)

Винникотт подчеркивал позитивную (заботящуюся) сторону того, что мы обозначили как

система самосохранения. Он не обсуждал преследующий аспект этой системы, упомянув

лишь, что если «заботящееся я » не может найти способ существования «истинного я», то

оно вынуждено приступить к организации самоубийства пациента, так как «истинное я »

никогда не должно быть предано. Эти рассуждения схожи с описанием Орфы и

регрессировавшего эго у Ференци. «Самоубийство в этом контексте,- пишет Винникотт,-

является разрушением цельного «я» с тем, чтобы избежать аннигиляции «истинного я

»(там же: 143).

Корриган, Гордон и «мысленные объекты»

Корриган и Гордон в своей концепции «мысленного объекта» (mind-object) исследовали

преследующий аспект «ложного я » Винникота, локализованного в ментальной сфере

(Corrigan & Gordon, 1995). Авторы хотели показать, что у пациентов, принадлежащих к

определенной подгруппе, преждевременно развивается и формируется то, что Ференци

назвал «прогрессировавшим я »; эта структура, включая перфекционистские идеалы, идентифицируется как разум.Перфекционистский «разум»персонифицируется как

внутренний «мысленный объект», он безжалостно атакует психосоматическое «я », которое никогда не может соответствовать его неизменно высоким требованиям. В ито-

ге развиваются депрессия, обсессивно-компульсивное расстройство, различные формы

шизоидного ухода. Используя нашу терминологию, система самосохранения берет

контроль и пресекает любую возможность установления отношений зависимости, которые

способствовали бы внутреннему росту индивида.

Майкл Эйген


Среди всех упомянутых здесь авторов-психоаналити-ков Эйген ближе всех подошел к

архетипическому пониманию так называемых примитивных защит системы

самосохранения. Эйген сосредоточил внимание на идеях Биона о том, как ранняя травма с

ее «психотическими агониями » стимулирует «недоброжелательный разум», который, в

конечном счете, опустошает психику и приводит к повреждению самой способности

переживать. Злокачественное, «ненавидящее жизнь суперэго», в сущности, полностью

подчиняет себе нормальное при других условиях мышление для того, чтобы оправдать

свои деструктивные намерения и установки, направленные на разрушение символооб-

разующей способности психики. Подводя итог, Эйген так вкратце излагает идеи Биона: Бион предложил образ [психического развития], направленного вспять, в качестве

метафоры всеохватной дест-руктивности. Травматический опыт не погружается в поток

первичного процесса, где он мог бы быть переработан в образы, которые, в свою очередь, дали бы начало символической и мыслительной проработке. Вместо этого происходит

полное блокирование продвижения в этом направлении, имеет место демонтаж каждого

достижения на остающиеся таким образом непроработанными элементы исходного

травматического опыта. Место психики занимает состояние непрекращающейся

катастрофы. Психика (то, что от нее остается) становится «катастрофической машиной», перемалывающей каждый бит возможного переживания в ужасающее ничто.

(Eigen, 1999: 114)

Однако Эйген не остановился на предложенной Био-ном модели «катастрофической

машины ». В отрывке, который мог бы быть написан самим Юнгом, Эйген говорит: Легко представить, что младенец не способен справиться с обрушивающимися на него

беспорядочными потоками воздействий. Однако я полагаю, что довольно по-

лезно придерживаться той точки зрения, что неспособность к переработке сохраняется на

всю жизнь. Наши религиозные и психотерапевтические системы предлагают системы

координат (frames of reference) для переработки непереносимых агоний и также, возможно, невыносимых радостей. Порой живопись или литература сводят вместе

агонию-экстаз жизни на вершине преходящего триумфа. Хорошие стихи являются

спрессованным временем, они предоставляют пространство, в котором на разных этапах

жизненного пути мы можем переживать эмоциональную трансформацию. Эти моменты

переработки, пульсации наполняют жизнь смыслом и также тайной. Однако я полагаю, что какую-то часть своей энергии эти эстетические и религиозные системы заимствуют у

всех кризисных моментов, которые в них вошли.

(там же: 117)

Здесь Эйген выдвигает предположение, созвучное центральному положению, в котором

подход Юнга к психике расходится с подходом Фрейда, а именно то, что сами

бессознательные фантазии, при помощи которых психика младенца пытается защитить

себя от ранней травмы, представляют собой смысловые структуры, уже существующие, по крайней мере, in potentia. Они не «готовятся» для того, чтобы улучшить самочувствие

младенца/ребенка,- как раз наоборот, довольно часто, чему мы были свидетелями, их

дьявольское присутствие ухудшает состояние человека, испытавшего травматическое

переживание. Другими словами, разум зиждется на архетипической основе. Его системы

координат, структурирующие психику, «раскрываются» в контексте раннего опыта

отношений младенца с матерью (включая травму). Являясь общими для всего

человечества, они «раскрываются » на индивидуальном для каждого пути страданий, связанных с обстоятельствами человеческого существования. Таким образом, позже, когда травмированный в детстве индивид сталкивается с теми же самыми «категориями »

в повествовательных символических системах (преданиях) религии, поэзии и искусства, они привносят преобразующий потенциал и «смысл » именно потому, что они

существовали с самого начала. На самом деле, травма «запечатлевается в памяти >> именно в этих поздних схожих ар-хетипических образах или возобновлениях (re-enactments). С этой точки зрения, психопатология относительно универсальна для всех

людей. Даже вызванное травмой «навязчи-

вое повторение » является частью общечеловеческого опыта и не требует для своего

объяснения привлечения концепции «инстинкта смерти », хотя в этой фантазии Фрейда и

заключается некий смысл, который он и другие извлекли из клинического опыта работы с

травмой.

Рональд Фэйрберн

Концепция Фэйрберна о садистических отношениях между фигурой внутреннего

вредителя (saboteur) и «либи-дозным эго » лучше всего подходит для объяснения

одновременного присутствия беззащитного «невинного » внутреннего объекта и

неистового Защитника/Преследователя этого объекта. Фэйрберн работал с детьми, которые во время Второй мировой войны подверглись сексуальному насилию. Он

обнаружил, к своему изумлению, что эти невинные дети испытывали чувство стыда в

связи с тем, что они были объектами сексуального насилия, они сопротивлялись

воспоминаниям о своей травме, так как это заставляло их чувствовать себя «плохими ».

Фэйрберн пришел к выводу, что мотив, побуждающий ребенка быть плохим, возникающий в контексте отношений зависимости, определяется потребностью «сделать

объект хорошим» (Fairbairn, 1981:65), и это происходит через интернализацию «плохо-сти

» этих объектов. Впоследствии образы «я » и объекта, несущие эту «плохость », вытесняются. Здесь Фэйрберн делает ценное замечаение, указывая на то, что агрессия

ребенка является фактором этого вытеснения. Он пишет: Именно переживание фрустрации либидо вызывает агрессию ребенка по отношению к его

либидозному объекту - так возникает состояние амбивалентности... Так как для ребенка

невыносимо иметь объект, который одновременно является и хорошим, и плохим, он

пытается ослабить напряжение этой ситуации, расщепляя фигуру матери на два объекта.

В дальнейшем она представляет собой «хороший» объект, если удовлетворяет его

либидозно, и наоборот, в случае неудачи в удовлетворении его либидозных потребностей

она оказывается «плохим» объектом.

(там же: 110)

Однако как только [эта] амбивалентность закрепилась, выражение ребенком чувств по

отношению к матери ставит его в положение, которое должно представляться ему

исключительно рискованным.

(там же: 112)

Так, выражая агрессию, он подвергает себя риску утраты хорошего объекта [она тем более

его отвергает], если же, с другой стороны, он выражает свою либидозную потребность, то

ему угрожает особенно опустошительное переживание унижения и стыда от осуждения

его любви и пренебрежения или преуменьшения значения выказанной им потребности


[или]... на более глубоком уровне над ним нависает угроза переживания дезинтеграции и

психической смерти.

(там же: 113)

[В этой опасной ситуации]... ребенок ищет пути обхода опасностей, связанных с

выражением либидозного аффекта и аффекта агрессии по отношению к объекту, он

использует максимум своей агрессии для того, чтобы контролировать максимум своей

либидозной потребности. Таким способом он снижает интенсивность требующего

внешнего выражения аффекта, как агрессивного, так и либидозного... Либидозное эго

овладевает избытком либидо, а избытком агрессии овладевает внутренний вредитель.

Таким образом, маневр ребенка с использованием агрессии для подчинения либидозной

потребности оборачивается нападением внутреннего вредителя на либидозное эго.

(там же: 11! )

В главе 1 мы привели исчерпывающие примеры таких нападений в случае миссис Y и

мужчины с ружьем, а также в сновидении художницы о человеке с топором. Согласно

Фэйрберну, преследующие внутренние объекты такого рода, вероятно, представляют

собой персонификации инвертированной агрессии пациента - агрессии, которая

предназначалась для процессов адаптации, но не была использована в этих целях.

Пациент, таким образом, остается, с одной стороны, со своим ищущим компромиссов

«ложным я », направленным вовне, во внешний мир, а с другой - с агрессией, обращенной

вовнутрь.

Одна из важных идей Фэйрберна заключается в том, что цель психоаналитического

лечения должна состоять в поддержке пациента в рискованной ситуации высвобождения

его интернализованных «плохих >> объектов, так чтобы их либидозный катексис мог

быть разрешен. Пациент сопротивляется этому, постоянно впадая в «искушение

использовать «хорошие» отношения с аналитиком в качестве защиты от принятия этого

риска » (там же: 69). «Я убежден,- говорит Фэйрберн,-

[что] самые начальные истоки развития психопатологии восходят, скорее, к области этих

плохих объектов, чем к области суперэго; ибо по отношению ко всем психоневротическим

и психотическим пациентам можно было бы сказать, что если Истинная Месса служится в

алтаре, то Черная Месса служится в склепе. Таким образом, становится очевидным, что

психотерапевт является прямым наследником экзорциста: он имеет дело не только с

«отпущением грехов», но также и с «изгнанием бесов».

(там же: 70)

Гарри Гантрип

Анализ Фэйрберна был развит Гарри Гантрипом, обнаружившим подобные фигуры

«внутреннего вредителя» и его невинного «клиента» в сновидениях пациентов, переживших психическую травму (см. Guntrip, 1969). Фэйрберн и Гантрип - единственные

теоретики этого направления, использовавшие материал сновидений для исследования

внутреннего мира травмы. «Отвергнутым или травмированным детям,- утверждает

Гантрип,-

очень страшно быть слабым в недружелюбном и угрожающем мире... и если не можешь

изменить мир, то можно попытаться изменить самого себя. Так ребенок начинает бояться


и ненавидеть свои собственные слабости и потребности; теперь он стоит перед задачей

взросления вместе с нетерпимостью к своей незрелости».

(тан же: 196)

Эта «нетерпимость к незрелости» представлена «ан-тилибидознымэго», которое Гантрип

рассматривал как внутреннее представление идентификаций ребенка с отвергающими

зависимость «плохими родительскими объектами». Это антилибидозное эго «ненавидит»

зависимость, которая доставила ребенку такие неприятности в отношениях с

нетерпимыми родителями. Таким образом, оно является «интроекцией » родителей, которая теперь действует вроде «пятой колонны » во внутреннем мире ребенка. Гантрип

указывает, что антилибидозное эго является одним из главных источников сопротивления

в психотерапии.

Враждебность...антилибидозного эго по отношению к зависимости от кого бы то ни было, кто оказывает помощь, а также его ненависть к признанию потребностей является одним

из источников самого упорного сопро-

тивления психотерапии и сопротивления психотерапевту. Ненависть к нуждающемуся

ребенку и психотерапевту, к которому он желает обратиться за помощью, исходит

изнутри.

(там же: 196)

Иллюстрируя противодействие антилибидозного эго внезапно появившейся потребности в

зависимости, Гант-рип приводит сновидение пациентки, в котором представлены

атакующие фигуры, напоминающие садистические фигуры в случае миссис Y и человека

с ружьем.

Я маленькая девочка, я стою у двери в большую комнату и дрожу от страха. Я вижу вас

внутри этой комнаты и думаю: «Если бы только я смогла добраться до него, то я была бы

в безопасности». Я бегу через комнату, но тут откуда-то выходит другая девочка и толкает

меня обратно к двери.

(там же: 196 )

Гантрип продолжает:

Спустя два года, когда эта пациентка стала доверять мне гораздо больше, ей опять

приснился этот же сон. На этот раз она продвинулась внутрь комнаты настолько, что ей не

хватило дюйма, чтобы дотронуться до меня, когда вдруг, в самый последний момент, появилась эта другая девочка, как говорится, ниоткуда и, со злобой влепив ей пощечину, опять увлекла ее прочь.

(там же: 196)

Фэйрберн и Гантрип акцентировали внимание исключительно на негативной

преследующей деятельности фигуры внутреннего вредителя или антилибидозного эго, рассматривая либидозное эго как невинную жертву. Находясь на позициях юнгианского

подхода, мы могли бы выразить сомнения по поводу этой односторонности и склонности -

особенно это характерно для Гантрипа - видеть только ненависть и насилие

антилибидозного эго, и только хорошие качества и невинность в «утраченном сердце "я"», в жертве преследователя. Как мы видели на примере нескольких случаев, видимо, должен

существовать telos или намерение в этом насилии архаической защитной системы, даже в

том случае, если оно становится избыточным, полностью бессмысленным насилием

против психики.

Джеймс Гротстейн

Американский теоретик объектных отношений Джеймс Гротстейн, используя язык, созвучный языку Кляйн и Биона, также приводит описание разнообразных

недоброжелательных внутренних фигур, которые оказывают сопротивление прогрессу в

психоанализе нарцисси-ческих, депрессивных и зависимых пациентов. «Нарцис-сические

пациенты,- говорит Гротстейн,-

боятся изменений. [По мере прогресса в анализе]... нарастает дисбаланс... между

прогрессировавшей частью «я» и другой, все еще остающейся незрелой, частью «я». Как

только схизм между этими двумя частями личности достигает критической отметки, может иметь место негативная терапевтическая реакция с опасным отреа-гированием. Как

будто остановившаяся в развитии часть личности подрывает успех прогрессировавшей

части для того, чтобы обратить на себя внимание».

(Grotstein, 1987: 325)

В одном из случаев Гротстейн сообщает о пациенте, который интернализировал

маниакальный грандиозный аспект своей матери в образе внутренней фигуры, похожей на

нациста, делавшей все возможное для того, чтобы защитить его от надвигающейся

катастрофы. Эта фигура продвигала пациента к достижению невероятного успеха в

профессиональной области, но она же предъявляла к нему жестокие садистические

требования. Когда пациент достиг некоторых улучшений в психоанализе, это

маниакальное «я» начало оказывать сопротивление, подвергая атаке интерпретации

психоаналитика, подрывая анализ, умаляя важность анализа и, как правило, проводя

«настоящий анализ » вне сеансов (там же: 329). Это был классический пример того, что

Фрейд назвал «негативной терапевтической реакцией».

Гротстейн пишет, что эта «маниакальная » часть пациента порой становилась

виртуальным «живым призраком », который, казалось, удерживает более зависимое

беспомощное «я» «заложником внутри своей мощной ловушки», сражающимся за свою

собственную независимую судьбу.

Я наблюдал пациентов, страдающих от хронического депрессивного расстройства, которые, казалось, питали пристрастие к своей депрессии. В конечном счете, оказывалось, что они переживали свою депрессию как отщепленную внутреннюю личность (persona), бо-

ровшуюся за свою собственную жизнь и опасавшуюся установления какой-либо связи

пациента с надеждой, прогрессом и счастьем. Я назвал эту депрессивную личность

«Мадонна Скорби». Она воспринималась как аутичная материнская внутренняя фигура

«я», которая соболезнует и утешает нарциссичного пациента, когда тот подвергается

плохому обращению со стороны других людей и во всех несчастливых жизненных

ситуациях.

(там же: 330)


В случае девушки, страдающей анорексией, Гротстейн с очевидным огорчением пишет, что, в сущности, анорек-сия пациентки

была персонифицирована в аутичном, оказывающем материнскую опеку «я», которое, по-

видимому, понимало и защищало ослабленную пациентку в своем убежище, будучи в

состоянии тешить ее тщеславие самой суровостью аскезы, которую та наложила на себя.

На одном уровне терапевт рассматривался как помогающая фигура, а на другом - как враг

ее «аноректичной матери» и «я». Невротическая личность пациентки занималась со мной

анализом до тех пор, пока не было проведено достаточное различение между

прогрессировавшим «я» и все еще застрявшим в развитии примитивным аноректичным

«я». К этому времени ее тошнота стала сильнее, и она подвергла себя такой суровой диете

и стала так быстро терять в весе, что под угрозой оказалась ее жизнь. Ее сопротивление

анализу уменьшилось только тогда, когда я признал позитивное значение ее

аноректичного «я», защищающего ее от разочаровывающих объектов детства.

(там же: 325 )

Метаморфоза «Мадонны Скорби » в оправдывающую, соблазняющую внутреннюю

фигуру, которая насылает «чары» зависимости (addiction) на эго пациента, стремящееся к

индивидуации, и ведет его к своего рода внутренним отношениям «созависимости» с ней, является одним из важных моментов, который открыл Гротстейн. Этот анализ

перекликается с ранними работами Жане, в которых он показал, что некоторые из

демонов, овладевших его пациентом, как бы изнутри гипнотизировали его, и Жане не мог

загипнотизировать пациента, не заручившись поддержкой демона.

Отто Кернберг и его коллеги

Кернберг и его коллеги представляют внутренний мир пограничных пациентов

составленным из карикатурных, фрагментированных и гротескных репрезентаций как

любящих, так и ненавидящих частичных объектов, которые взаимодействуют с

искаженными, стереотипизированны-ми частичными репрезентациями «я ». Так как

сосуществование в целостном «я » или объектном образе чувств любви и ненависти

вызвало бы гораздо больший уровень тревоги, чем тот, который может вынести пациент, то примитивные защиты удерживают эти образы частей «я » и частичных объектов от

интеграции в целостные репрезентации «я» и объекта.

Эти образы частичных «я » и частичных объектов образуют диады, которые становятся

«ролями», разыгрываемыми пациентом (пациенткой) в отношениях с другими. По мере

того как эти роли становятся экстерна-лизованы в переносе, аналитик получает

возможность доступа ко внутренним имаго. Обычно эти диады включают в себя

беззащитного ребенка или инфантильную репрезентацию частичного «я » и частичную

объектную репрезентацию заботящегося «родителя ». Типичными диадами являются: любящий родитель - свободный, спонтанный ребенок; наказующий, садистический родитель - плохой, отвратительный ребенок; незаботящийся, занятый самим собой родитель - нежеланный ребенок; садистический насильник - жертва абьюза; и т. д.

(см. Kernberg et. al., 1989: 103)


Терапия заключается в идентифицировании отщепленных внутренних персонажей по

мере того, как они проецируются или с ними идентифицируются, в назывании этих

объектов и связанных с ними аффектов и после этого в оказании пациенту поддержки в

том, чтобы перенести тревогу соединения противоречивых образов хороших и плохих «я

» или объекта. Цель этого процесса заключается в увеличении толерантности к

амбивалентности. Постепенно пациент становится способен воспринимать самого себя и

тера-

^ш _ ___

певта как более сложных представителей рода человеческого. Таким образом, новое

глубинное измерение, появившееся в восприятии себя и других, свидетельствует о

трансформации частичных объектных отношений в полные объектные отношения (там

же: 122).

В подходе Кернберга к объектным отношениям представляет интерес использование

таких терминов, как «карикатурный, искаженный, немодулированный » и т. д. по

отношению к тому, что мы назвали элементами архетипи-ческой фантазии во внутреннем

мире. Юнг ясно сознавал, что когда кто-то сталкивается с такого типа противоположными

образами, то он оказывается в области влияния архе-типических «нуминозных» энергий.

Однако он не сформулировал достаточно четко, как эти противоположные внутренние

образы проявляются в психотерапевтической ситуации, как они прорабатываются, т. е.

очеловечиваются в процессе многократной проективной идентификации и интерпретации.

Несмотря на это, практические рекомендации Кернберга относительно терапии являются

очень полезными.

Дэйвис, Фроупи и детский сексуальный абьюз

Следуя традициям Кернберга и его коллег, Джоди Месслер Дэйвис и Мэри Гэйл Фроули

недавно опубликовали работу, отражающую их взгляды на лечение взрослых пациентов, которые в детстве перенесли сексуальные домогательства или насилие (см. Davies & Frawely, 1994). Они рассматривают переходное пространство диады терапевт/пациент как

«поле », на котором иначе недоступные (диссоциированные) репрезентации «я» и объекта, отщепленные в момент ранней психической травматизации, экстернализуются

(проективная идентификация) наряду с элементами бессознательных фантазий: так, в

отношениях переноса/контрпереноса происходит реконструкция «забытой »

травматической ситуации. Среди персонажей, которые то появляются, то исчезают в этом

пространстве, которое создают пациент и терапевт, встречаются связанные с «я » и

объектом диады, напоминающие детско-роди-тельские образы Кернберга. Например: отстраненный, не склонный к насилию родитель - отвергаемый ребенок; садистический насильник - беспомощная, не имеющая возможности выразить свою ярость

жертва;

идеализированный, всемогущий спаситель - обретший права ребенок, нуждающийся в

спасении;

соблазнитель - соблазняемый.

(там же: 167)


В рамках этих четырех паттернов отношений, каждый из которых представляет то, что мы

назвали диадической системой самосохранения, существует восемь «позиций », которые

пациент и терапевт могут занимать, взаимно дополняя друг друга, идентифицируясь с

ними или проигрывая их, как роли. Если пациент, к примеру, берет на себя роль

садистического насильника, то терапевт будет испытывать в своем контрпереносе

значимое чувство бессильной ярости жертвы. В конце концов эти персонажи должны

быть прояснены посредством интерпретаций, так чтобы связанный с ними аффект мог

быть идентифицирован, выражен и проработан. От терапевта этот процесс требует в

одинаковой степени как активного вовлечения, так и нейтральности наблюдателя.

Авторы указывают на то, что в психотерапии идентификация пациента с садистической, насилующей частью садо-мазохистской диады лучше всего видна в случаях жертв ранней

травмы, которые часто пытаются разрушить надежду у своего аналитика.

Взрослые, пережившие психическую травму в детстве, часто боятся того, что хорошее

быстро закончится, что обещания в конце концов нарушатся. Как правило, ожиданию

момента неизбежного разочарования эти пациенты предпочитают контроль над ситуацией

- так они прекращают возрастание уровня связанной с надеждой тревоги и разрушают то, что считают только иллюзией... Идентифицируя себя с жертвой, терапевт, подобно

травмированному когда-то ребенку, испытывает отчаяние и дефляцию".

(там же: 174)

Подход Кернберга и его коллег к пациентам с пограничным расстройством вообще и

подход Дэйвис и Фроули к детской травме в частности, показывает, как в поле пе-

" От лат. deflatio - сдувание: термин, антонимичный инфляции.

реноса организуется то, что мы идентифицировали как ди-адическую, архаическую

систему самосохранения, а также способы ее проработки в системе связей (relationally). С

точки зрения юнгианского подхода, мы бы хотели подчеркнуть, что «поле » воображения, в котором проявляются диадические структуры самозащиты, не ограничено процессами

переноса и контрпереноса. Сновидение само по себе является таким полем. То же

относится и к песочнице и всем средствам так называемой арттерапии разных видов, вовлекающей пациента в процесс «активного воображения ». Эти виды терапии не в

меньшей степени, чем техники системы связей Дэйвис и Фроули, требуют активного

включения и совместного игрового взаимодействия пациента и терапевта в процессе

поиска способа раскрытия инкапсулированного аффекта, который все еще не имеет

словесных форм для своего выражения.

Джеймс Мастерсон

Джеймс Мастерсон (Masterson, 1981) разработал теорию развития в рамках подхода

объектных отношений, объясняющую образование садо-мазохистических диад в случае, если нормальный процесс сепарации/индивидуации прерван психической травмой. При

нормальном развитии, говорит Мастерсон, смешанное (fused) единство «я-объект»

матери/ребенка проходит через промежуточную стадию, в которой частичные образы

(хорошей и плохой саморепрезентации) дифференцируются, объединяясь затем в

целостную саморепрезентацию, и хорошую, и плохую. Аналогичный процесс имеет место

и в отношении объектных репрезентаций.


Проблема появляется тогда, когда мать не позволяет ребенку сепарироваться, когда она

поощряет только «хорошее », уступающее ей дитя, отстраняясь от индивидуи-рующих, самостоятельных мыслей и желаний ребенка. Самовыражение наталкивается на

материнское отвержение; послушание, зависимость и пассивность поощряются. Это

переменчивое поощряющее/отстраняющееся имаго интер-нализуется и, вбирая в себя

каждый аспект материнского объектного образа, становится саморепрезентацией.

«Отстраняющее единство объектных отношений »(withdrawing object-relation unit, WORU) атакует и подвергает критике

«плохого », скверного ребенка, а поощряющее единство объектных отношений «любит» и

вознаграждает «хорошего», послушного ребенка. Итак, мы столкнулись с фигурой

Защитника/Преследователя и его «клиентом», принявшим обличье «плохого» и

«хорошего» ребенка (см. там же).

В такой ситуации ребенок становится объектом критики, исходящей изнутри, направленной на его или ее собственные истинные потребности в самовыражении

(WORU), и он уходит в патологическое самоублажение поощряющего единства

(возможно, это эквивалентно «ложному я » Винникотта). В терапии пограничный пациент

проецирует поощряющее единство на терапевта и ищет его одобрения за «хорошее »

поведение для того, чтобы избежать отвержения-депрессии, которые ассоциативно

связаны с каждым актом истинного самовыражения. Если же терапевт противостоит

этому паттерну, то содержанием проекции становится отстраняющее единство: пациент

приходит в отчаяние, чувствует себя «плохим» и т. д., теперь образ терапевта становится

неотличим от преследующего внутреннего объекта. Терапия откатывается назад или

продвигается вперед по мере того, как эти отщепленные внутренние образы проецируются

и интерпретируются, однако Мастерсон, видимо, не упоминает здесь о своих реакциях

контрпереноса, как это делают Дэйвис и Фроули.

Читатель отметит, что ход рассуждений Мастерсона в некоторых отношениях

противоположен анализу Гант-рипа, Фэйрберна или Винникотта, а именно в том, что

касается определения полюса личностного духа в диаде. Ган-трип и его коллеги видят

презираемое, беззащитное «истинное я», любящее и нуждающееся, отвергаемое

внутренним вредителем; Мастерсон убежден, что это - активное «я» в процессе

индивидуации, отвергаемое WORU. Эти две позиции могли бы быть согласованы в том

случае, если признать, что некоторые потребности зависимости, будучи

удовлетворенными, служат на пользу потребностям сепарации/индивидуации, в то время

как для других потребностей это не так. Без сомнений, личностный дух одновременно и

беззащитен, и активно самовыражается. Внутренние самонападения могут оказать на него

разрушительное влияние.

Джеффри Сейнфилд

Американский теоретик объектных отношений Джеффри Сейнфилд объединил теории

Винникотта, Фэйрберна, Кляйн, Мастерсона, Якобсона, Серлза и других для того, чтобы

описать активность того, что он назвал «Плохой Объект» и деструктивные приступы

ярости этого объекта во внутреннем мире пограничных и нарцис-сических пациентов

(Sienfeld, 1990). В отличие от Мастерсона или Кернберга, делающих акцент на

потребностях в сепарации, Сейнфилд более сочувственно относится к роли

бессознательной фантазии в формировании внутренних объектов, а также к подлинным

потребностям беззащитного развивающегося «я » в поддерживающем окружении (и

символическом периоде в отношениях переноса). Он творчески использует модель

«Возбуждающего Объекта» Фэйрберна, подчеркивая, что родители, которым не удается


предоставить удовлетворительную поддержку, от-зеркаливание и утешение своим детям, пытаются использовать еду, игрушки, сексуальную стимуляцию, деньги и т. д. как их

суррогат, порождая, таким образом, в ребенке неутолимые потребности. Результатом

альянса «Возбуждающего Объекта » и «Плохого Объекта » являются ненасытные

пагубные привычки, садо-мазохистическая одержимость и убежденность в собственной

негодности.

В большинстве случаев, приведенных Сейнфилдом, показано, как пробуждение у

пациента чувства собственной уязвимости и стремления к внешнему «Хорошему Объекту

» активирует «защиту против зависимости » (снова наша система самосохранения).

Отчасти здесь проявляется жажда обладания, присущая внутреннему «Плохому Объекту», который боится уступить часть «я» (отвратительное беззащитное детское «я») потенциально «Хорошему Объекту » в лице терапевта. Поэтому «Плохой Объект»

нападает на чувства уязвимости (часто проецируемые на терапевта или других). Эти

внутренние нападения на уязвимость продемонстрированы в нескольких цитированных в

предыдущих главах случаях.

Необходимо отметить, что никто из упомянутых выше теоретиков объектных отношений, за исключением Фэйрберна и Гантрипа, не обращался ко снам, чтобы подтвердить свои

внутренние dramatis personae*. В большей степе-

* Действующие лица (лат.)

ни они отталкивались от изучения повторяющихся паттернов реакции (interactions) пациента в рамках отношений переноса. Это один из тех моментов, в которых мы в

данном исследовании предлагаем некоторые подкрепляющие образы для того, чтобы

избежать чисто механического описания внутреннего мира травмы.

Колин А. Росс

Колин А. Росс, не причисляющий себя к теоретикам объектных отношений, имеет

большой опыт работы с пациентами, страдающими расстройством множественной

личности (РМЛ - Multiple Personality Disorder). Он наблюдал замысловатую и

многоуровневую структуру внутренней личностной системы с ее сложной

последовательностью переключений и амнестическими барьерами. Он сам и обученные

им специалисты были потрясены бессознательным разумом психики, ее замысловатым

ландшафтом и ее охранительными функциями. Росс также отмечает, что пациенты с РМЛ

достоверно чаще демонстрируют паранормальные феномены, чем пациенты других

диагностических групп. Ознакомившись с докторской диссертацией Юнга, Росс понял, что симптомы диссоциативных расстройств выступают вместе с явлениями

спиритуализма, телепатии, телекинеза, ясновидения, контактами с полтергейстом и т. п.

Росс описал типичные множественные личности в случаях пациентов с РМЛ. Один тип

такой личности он назвал Защитником/Наблюдателем. Эта фигура, по его мнению, может

быть спокойной, зрелой, рациональной и невовлеченной, часто она располагает только

информационным компонентом воспоминания о травматическом событии, но ничего не

знает о связанных с ним чувствах, физиологическом возбуждении или об интенсивности

сенсорных сигналов (Ross, 1989:114). Физиологическое возбуждение, сопровождающее

психическую травму, указывает Росс, часто представлено в детских альтер-личностях

(child-alters), которые отреагируют эти воспоминания во время лечения.

Защитник/Наблюдатель иногда контролирует последовательность переключения системы, он отвечает за то, какая именно личность (alter) появится в конкретный момент времени.


По Россу, Защитник время от времени может преследовать личность-хозяина (host personality), для того чтобы, так сказать, «сдержать ее ».

Он может попытаться воспрепятствовать изменениям в пациенте, нанося личности-

хозяину ожоги сигаретами, вскрывая вены, понуждая пациента или пациентку принять

таблетки как раз в то время, когда решающие перемены уже на пороге. Наконец, личность-Защитник (теперь Преследователь) может предпринять попытку убийства

личности-хозяина для того, чтобы предотвратить ее будущие страдания (там же: 115).

Здесь мы видим еще одно независимое подтверждение существования фигуры

Защитника/Преследователя, принадлежащей системе самосохранения с ее

сверхъестественными способностями самозащиты.

Сьюзан Кавалер-Адлер и Демон-любовник

Исследуя компульсивные аспекты творчества, Сьюзан Кавалер-Адлер (Kavaler-Adler, 1993) применила подход объектных отношений к анализу того, что она назвала

«комплексом демона-любовника » в бессознательном женщин-художниц. Этот

злокачественный внутренний образ отца удерживается в психике в архаичной

неинтегрированной форме из-за травматических переживаний, которые, не пройдя через

горевание, привели к господству в психике враждебной агрессии. Эта агрессия, в свою

очередь, удерживает образы частичных «я » и частичных объектов от интеграции -

процесса, который она назвала «интеграцией в горе », основанной на концепции

«депрессивной позиции » Кляйн. В процессе интеграции через горевание терпимость к

аффектам любви в горе позволяет имаго архаичных внутренних объектов, иначе

остающимся отщепленными, интегрироваться, стать модулированными и, в конце концов, дает пациенткам возможность оставить их ради новых привязанностей.

Для Кавалер-Адлер описанные в настоящей книге амбивалентная, обладающая чертами

Трикстера, фигура Защитника/Преследователя и образ его клиента - беззащитного

личностного духа - являются интернализованным частичным объектом отца. Этот объект

принимает формы демона или музы, он одновременно идеализированный и злотворный.

Возможно, именно поэтому, обращаясь к литературным продуктам творчества, мы

находим там мифы, в

которых присутствует тема идеализированного и злобного отца, воплощенного в образе

демонического любовника. Демонический любовник может возникнуть в момент опыта

самовыражения как вдохновитель, как божественная муза, но уже в следующий момент

как дьявол. Как муза он привносит вдохновение и эротические переживания. Он может

принести «творческий экстаз». И все же, что касается творческой женщины, страдающей

от фиксации в доэдиповой фазе, отвратительный демон овладевает ею, превращая

творческий экстаз в самоубийственное неистовство или в холодное безразличие изоляции

и смерти. Тогда изобилуют образы смерти. Однако посредством маниакальных и

нарциссических защит образ отца как идеализированного, несущего вдохновение, божественного посланца снова восстанавливается. Порочный круг должен продолжаться.

Только отчаяние, болезнь, смерть или самоубийство могут положить конец этому циклу, поскольку доэдиповая фиксация (arrest) не подвержена изменению.

(там же: 77)

Представление Кавалер-Адлер о том, что ранняя травма оставляет внутренний мир в

состоянии угрозы со стороны архаичных, попеременно злотворных или благоволящих


образов, попадает в самый центр основной проблемы нашего исследования. Кавалер-

Адлер идет дальше, отмечая, что у женщин, страдающих от ранней травмы, связанной с

отношениями с матерью, замена отцом отсутствующего опыта отношений с матерью не

приносит желаемого результата. Отец в этом случае скорее будет соответствовать

«возбуждающему объекту» (Фэйрберн), и женщина будет пытаться восполнить

отсутствующий опыт на «духовном» уровне через свое творчество, не ведая иных

способов коммуникации. Принуждаемая таким образом заниматься творчеством, она, тем

не менее, остается в состоянии фрустрации, никогда не получая в ответ на свое творчество

то, в чем она нуждается. Это реактивирует раннюю доэдипову травму, связанную с

отношениями с матерью, в итоге порочный круг замыкается.

Исходя из моего собственного клинического опыта, я соглашаюсь с формулировками

Кавалер-Адлер в отношении не прошедшей через процесс горевания травмы женщин-

пациенток и их зависимости от внутренних родитель-

ских объектов, что часто приводит к особо не поддающимся разрешению формам

аддиктивного переноса. Необходимо было бы только уточнить, что паттерн, который

привела Кавалер-Адлер, не ограничивается рамками одной женской психики и описанные

ею трикстерные компоненты дьявольских внутренних объектов обнаруживаются не

только в отношении имаго отца. Проблемы, связанные с архетипической системой

самосохранения, не ограничены половыми ролями.

ЧАСТЬ 11

Введение к части второй

Волшебные сказки и двухступенчатое воплощение Самости

Недавно один мой пациент, молодой мужчина, во время нашего терапевтического сеанса

высказывал недовольство по поводу своей, по-видимому, роковой и неодолимой любви к

молодой женщине, с которой он встречался. Он пытался отделаться от своих чувств к ней

и от связанной с ними ответственности, заводя романы с другими женщинами. И все же

каждый раз, после очередного приключения, опустошенный, одолеваемый страстным

желанием, он возвращался к своей единственной постоянной женщине. Он хотел знать, что же это такое, чем она удерживает его. Почему чувство было столь «глубоко » с ней и

столь «поверхностно » с другими? Вдруг его глаза наполнились слезами, и он сказал

очень взволнованно: «Вы знаете, это нечто гораздо большее,- когда я с Мэри, я ощущаю

потенциал своей жизни! Невозможное кажется возможным - вот в чем разница. Когда я с

ней, я чувствую потенциал моей жизни! >> Я сказал ему, что не могу представить

лучшего описания влюбленности, чем это.

Чувствовать потенциал своей жизни, разделяя это чувство с любимым человеком,- как раз

этого не могут себе позволить пациенты определенной группы (обычно называемые

«шизоидами ») именно потому, что в детстве их нарождающееся горячее стремление к

этому постигло травматическое разочарование. Связи с миром - через значимых других -

были разорваны, и надежда была потеряна. Слово «потенциал >> есть одно из таких

связующих слов. Оно имеет 8*

два латинских корня: pot is - латентная энергия и posse - быть способным, к которым

восходит английское слово «possible» (возможное). Так AmericanHeritageDictionary определяет потенциал как «неотъемлемую способность или возможность роста, развития


или появления на свет». Нечто «врожденное », «внутренняя потенция » пересекает

границы и становится реальностью - актуализируется в мире.

Винникотт помогает нам понять, что этот процесс имеет место в индивидуальной жизни

ребенка всякий раз, когда есть достаточно хорошее «соответствие » или эмпати-ческая

связь между спонтанными жестами ребенка и опосредующими ответными реакциями

матери. В этой оптимально поддерживающей (facilitating) среде, когда между

проявлениями «истинного я » и внешним миром устанавливается связь, ребенок реализует

себя, и поток любви устремляется в жизнь. Если же первичная ситуация была

травматичной, индивид остается с навязчивым объектным голодом, он как бы пытается

заново пройти этапы процесса развития. Иногда в психоаналитическом лечении травмы

раннего разрыва описанных переходных процессов происходит удовлетворение

объектного голода, что играет существенную роль в возвращении личностного духа, инкапсулированного в ранней травме.

Переходные процессы между человеческим и божественным

Чисто персоналистическая психология не охватывает, однако, истинного таинства

появления на свет личностного духа под угрозой травмы, таинства, к которому относятся

во всем остальном точные образы, предложенные Вин-никоттом. Это связано с тем, что

такой подход оставляет в стороне трансперсональный элемент или интерпретирует

трансперсональный элемент как инфантильное ощущение всемогущества и пренебрегает

первичностью нуминозного в человеческом опыте.

С точки зрения юнгианской психологии, процессы в пограничной зоне между возможным

и действительным в человеческом развитии должны рассматриваться на фоне

архетипических процессов, то есть на фоне мифологии. Мифология и все великие

мировые религии озабочены одним основным вопросом - вопросом о взаимоотношении

между человеческим и божественным и о том, как оно поддерживается перед лицом

человеческого страдания. Как,

посредством каких факторов поддерживается связь между трансцендентным миром с его

дающими жизнь божественными энергиями и земным миром, ограниченным временем, пространством, историей и установленным порядком? Откуда мы приходим? Имеет ли

смысл наше существование помимо повседневной жизни? Проявляет ли себя в истории

Бог? Эти и другие связанные с ними вопросы напоминают нам, что слово «религия»

составлено понятиями «re»* и «ligeo», связь или соединение, то есть слово «религия»

можно прочесть как «воссоединение ». Конечно, утверждение, что сюжеты мифов имеют

отношение к этой связи, парадоксально, потому что мифы сами являлись такими связями, когда их рассказывали. Символ представляет собой мост или связь между нами и тайной

существования, но кроме того, в глубине своего образного содержания он качественно

полнее отображает эту связь.

На ум приходит множество примеров для иллюстрации этой точки зрения, я приведу два

из них. В мифе о Де-метре и Персефоне Деметра с дочерью, носившей сперва имя Кора, собирали нарциссы, когда Гадес примчался на своей колеснице и похитил юную деву, увлекши ее в свое подземное царство, которое мы интерпретировали бы как

бессознательное, или нуминозный мир в его хтонической форме. В этих образах мы видим

искажающее расщепление, подобное тому, что происходит с личностью, пережившей

травму. Архетипические защиты овладевают невинным остатком травмированного «я» и

выталкивают его во мрак бессознательных процессов, под наблюдение дьявольской

фигуры, здесь представленной самим Гадесом. Тем временем Деметра, представляющая


человеческую жизнь во всем ее потенциальном плодородии, обходит весь мир в поисках

дочери, но безрезультатно. Наконец, все еще безутешная в утрате Коры, она удаляется в

свой храм в Элевсине, откуда угрожает, что наступят жестокие и ужасные времена для

всего человеческого рода: она не позволит земле плодоносить, ни один урожай не созреет

до тех пор, пока она вновь не увидит свою дочь. Для разрешения назревшего кризиса Зевс

посылает Гермеса к Гадесу в подземное царство и добивается от того обещания вернуть

царицу, чье имя теперь

* Приставка re- образует новые слова преимущественно от глагольных форм, придавая им

значение повторности, совершения действия заново, либо возвращения в прежнее

состояние. (Прим.. перев.)

Персефона, к матери. Но прежде чем отправить жену обратно на землю, Владыка Мрака

искушает ее съесть немного гранатовых зерен. Гранат был плодом, символизирующим

брак, и эффект его съедания состоял в объединении - установлении неразрывной связи

между мужем и женой. Результат этого брака означает, что два мира, внутренний

(божественный) и внешний (человеческий), соединены навечно. Персефона, таким

образом, принадлежит обоим мирам и, проводя шесть месяцев в нижнем мире и шесть

месяцев в верхнем мире, она является «связкой » (ligament) между человеческим и

божественным. Баланс восстановлен. Травматический разрыв между двумя мирами

заживлен.

Второй пример взят из Ветхого завета: когда Яхве в гневе на развращенность

человеческого рода был вынужден уничтожить мир, он сохранил одну часть творения -

праведного Ноя и порученных ему животных всех видов, «каждой твари по паре ». Если в

этом повествовании мы рассмотрим Яхве как образ «антилибидозного эго »(Фэйрберн), то

получим довольно точную картину того, что происходит во внутреннем мире травмы,-

разорение и уничтожение всего, за исключением инкапсулированного ядра жизни, в

котором остается все самое ценное. Тогда вопрос заключается в следующем: «Будет ли

когда-нибудь выкована связь между этой утраченной основой «я » и всей той архетипи-

ческой трансперсональной агрессивной энергией, которая отрезала его от мира, но, вместе

с тем, и сохранила для будущего?» В книге Бытие эта «связь» представлена как завет в

одном из самых любимых образов всех времен - мосте радуги - знаке того, что Бог и

человек никогда больше не будут разделены:

И сказал [Господь] Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между

вами и между всякою душею живою, которая с вами, в роды навсегда. Я полагаю радугу

Мою в облаке, чтоб она была знамением [вечного] завета между Мною и между

землею...и Я увижу ее и вспомню завет вечный между Богом [и между землею] и между

всякою душею живою во всякой плоти, которая на земле.

(Бытие, 9: 12-16)

Христианским символом этой мистической связи между человеком и Богом является

парадоксальный догмат «Богочеловека » - Слова, ставшего Плотью. Повсюду в мифо-

логии воображение повторяет все ту же тему. Что-то от вечности входит во время и

навсегда изменяет его. Дитя света рождается в самое темное время года; или воды текут в

пустыне; или неопалимая купина горит и не сгорает. Все эти либидо-символы с

удивительным всепроникновением связывают этот мир с другим, превосходящим его

миром, выковывая связь между нереализованным духовным потенциалом, спрятанным в


ядре каждой индивидуальной жизни, и мирским историческим существованием в этом

теле, этом месте, этом времени.

Как в мифологии, так и в здоровой личности мы наблюдаем усилия по направлению к

балансировке взаимоотношений между энергиями эго и Самости, так, чтобы энергии

Самости наполняли эго, но не затопляли его или не служили суррогатом удовлетворения

человеческих потребностей. Либидо может пересечь порог эго-Самость и быть

инвестированным в отношения любви, интересы, свершения и т. д. Однако при травме, как мы видим, дело обстоит иначе. Система самосохранения оказывает сопротивление

всем попыткам инвестировать либидо в «эту жизнь » для того, чтобы избежать

дальнейшего разрушения. В этом случае энергии нуминозного мира становятся заменой

самооценки, которая должна была бы складываться на основе удовлетворенных

потребностей, получивших воплощение в человеческом мире. Трансперсональное

выступает в качестве защиты.

Вопросы психологии развития

Если травма прекращает все переходные процессы и, следовательно, весь религиозный

опыт, то возникает вопрос, как восстановить эти процессы. Базовый вопрос может быть

выражен таким образом: «Какой процесс нормального развития способствует

установлению диалектических взаимоотношений между трансперсональным нуми-

нозным опытом и земной реальностью, так что жизнь становится истинно осмысленной, живой и полной? » или «Как магический мир детства сохраняется во взрослой жизни?»

Формулируя наш вопрос несколько по-другому, мы можем спросить: «Как мы проживаем

символическую жизнь? »

Существует множество теоретических вариаций этого вопроса, но только Юнг глубоко

проникает в его духовное измерение. Юнг бы спросил: « Как мы удерживаем диалек-

тические взаимоотношения между эго и Самостью (образом Бога в психике) так, что мы

не страдаем ни от сильного отчуждения от Самости, ни от чрезмерной идентификации с

ней? » Один из частичных ответов Юнга на этот вопрос заключается в том, что присущая

психике «трансцендентная функция » преобразует напряжение между психическими

оппозициями в символ, «третью сущность», промежуточное звено между мистерией

жизни и усилиями эго. Но Юнг не разрабатывал тему «трансцендентной функции » в

межличностном пространстве, он также не уделил должного внимания травме и той

центральной роли, которую она играет в разрушении трансцендентной функции.

Представители психологии «я »(см. Кохут, 1971,1977) сформулировали бы этот вопрос

приблизительно так: «Как детское первичное грандиозное и всемогущее «я » с его

хрупкой самооценкой, всецело обусловленной отражением «другого », и с его

склонностью к фрагментации постепенно трансформируется в автономное «связное я » с

прочной системой самооценки, реалистичными ожиданиями и подлинными идеалами? »

Ответом Кохута является введение понятия промежуточного периода, известного как

стадия «я-объект», стадия, которая включает перенесения (transferences) между «я » и

объектом - с «фазо-соответ-ствующим» разочарованием (disillusionment)" и превращение

архаичных грандиозных структур во внутренние психические структуры - без потери

контакта с «я-объектом », несущим на себе проекции этих имаго.

Теоретики объектных отношений сформулировали бы этот вопрос по-другому, например, так: «Как первичное недифференцированное единство (oneness) матери и ребенка

трансформируется в опыт сепарации «я »/объекта (двойственность - two-ness) так, что


парадоксальным образом оказывается реализована подлинная способность символизации

(тройственность - three-ness)? >> (см. Ogden, 1986: 214). Ответ Винникотта был таков -

«достаточно хорошая » мать поддерживает «потенциальное пространство» или

«переходное (transitional) пространство» достаточно долгое время, чтобы могло произойти

взаимопроникновение субъективного мира ребенка и объективного мира

действительности. У ребенка, окруженного оптимальной заботой,

* Это слово можно также перевести как «избавление от иллюзий». Об этом втором смысле

нужно помнить, читая следующую главу.

опыт реальности вращается вокруг всемогущества. Впоследствии всемогущество может

быть постепенно оставлено.

Возможно, от внимания читателя не ускользнуло, что каждая из этих теорий предлагает

«ответ» на наш вопрос о том, как божественный и человеческий миры пронизывают друг

друга, используя для этого термины, которые начинаются с приставки «транс». Юнг

говорит о трансцендентной функции. Если сохраняется напряжение между

противоположностями, психика будет продуцировать символы, которые синтезируют обе

оппозиции, превосходя вместе с тем обе эти противоположности. Согласно Винникотту,

«Истинное я » - спонтанное, склонное к парадоксам и юмору, преступающее свои

собственные пределы (transcends itself) через проживание культурной (символической) жизни, появляется из достаточно обжитого переходного (transitional) пространства. Для

Кохута парадоксальная стадия «я-объекта » с ее единством с грандиозным

самоидеализированным другим постепенно подходит к преобразующей (transmuting) интернализации психической структуры и, следовательно, к реалистическим идеалам

(включая и религиозные идеалы). У нас есть еще одно слово с приставкой «транс», а

именно - перенос (transfer), которое является важным именно потому, что оно обозначает

«пространство», в котором два упомянутых выше слова неизбежно соединяются (co-mingled) и вовлекаются в орбиту вокруг образа аналитика (человеческая сущность

которого неизбежно должна быть раскрыта, после чего могут быть успешно проработаны

отношения между реальными и воображаемыми элементами).

Переходные процессы в сказках

Обнаружив доминирование темы переходных процессов в целом в мифологии и, в

частности, в «мифах » глубинной психологии, мы не будем особо удивлены тем, что эта

тема является главным содержанием сказок.

Опять же достаточно будет привести пару примеров для иллюстрации. В сказке о Золушке

мы, с одной стороны, имеем мир волшебства, магический, удивительный и загадочный, представленный очаровательным миром бала, в котором есть Принц, музыка, карета и т.

д., а с другой стороны - мир рутины, банальности, обычной, земной жизни Золушки среди

угольного мусора. Эти два мира абсолютно отделены друг от друга, так что «земная, слишком челове-

ческая » Золушка не имеет доступа в «магический » мир, а царственный Принц не имеет

доступа в мир человеческих страданий с его преобразующим потенциалом. То, что

объединяет эти два мира в «переходной реальности » и дает Принцу путеводную нить к

прекрасной девушке, в которую он влюбился, представляет собой не что иное, как

хрустальную туфельку! Эта хрустальная туфелька одновременно является земной и

человеческой (предмет обуви) и в то же время хрустальной, «царственной». С помощью

этого переходного объекта установлена связь между царственным Принцем, представляющим трансперсональную реальность, и простой Принцессой, представляющей слишком человеческий мир. Итак, у сказки счастливый конец: «с тех пор

они жили счастливо », который в этом случае означает, что найдена промежуточная связь, гарантирующая единство и неразрывное взаимопроникновение этих двух миров.

Последствия травмы преодолены.

Похожие примеры могут быть найдены в нижеприведенных сказках. В каждой их них

человеческий мир нищеты или невинности существует как некий контрапункт другому

миру, представляющему трансперсональные силы, которые обычно вводятся через

существо-посредник, такое, как околдовывающая ведьма или волшебник, в любом случае

являющееся Трикстером. Эти посредничающие духи обычно являются «злыми» для

проживающего сказку «эго », но часто, как мы увидим, все не так просто. Обычно

травмированная или невинная героиня (или герой) сказки «околдована » «злой » стороной

трансперсонального существа, и в кульминации сказки происходит борьба за избавление

героя или героини от злых чар, преобразование этого трагического состояния в то, что мы

могли бы назвать «очарованием » (enchantment)*. Именно к последнему и относятся

финальные слова сказок: «с тех пор они жили долго и счастливо».

Итак, возвращаясь к нашему вопросу о расщеплении между человеческим и

божественным, сказки предлагают в ответ драматический сюжет, который развивается от

невинности или бесплодной нищеты, через колдовские чары и борьбу с темными силами, к трансформации эго и кон-

* Слово «enchantment» имеет такие значения: «волшебство», «очарование», «обаяние»,

«восхищение». В понятийной системе автора оно объединяется с «разочарованием и, одновременно, избавлением от иллюзий» (disillusionment) и рассматривается таким

образом, как альтернатива жизни в иллюзиях и «околдованности» (bewitchment).

стелляции позитивной стороны нуминозного и, в итоге, к «очарованию » - счастливой

жизни навсегда. В этом процессе «daimon » (ангел или демон)" является критическим

фактором в том, что, видимо, представляет собой универсальный двухступенчатый

процесс.

Две стадии исцеления расщепления в сказках

Две стадии процесса, представленные в описанных ниже сказках, изображают исцеление

расщепления между человеческим и божественным, эго и Самостью, являющегося

неизбежным результатом травматического нару-шения переходных процессов. Иногда

приводится описание исходного травматического события. Обычно единственным

исходным состоянием, инициирующим лечение, является бесплодие жизни - последствие

предполагаемой травмы. На первой стадии, в ситуации бесплодной жизни, появляется

волшебник или ведьма завлекает человека в чудесный сад, или из бутылки выходит джин

и т. д. Затем героиня или герой сказки попадает во власть чар этой трансперсональной

фигуры и оказывается в заточении в башне, соблазном увлекается в лесной домик или

попадает в заколдованную комнату. В этих «камерах трансформации » травмированное

эго «заколдовывается » негативной стороной примитивной амбивалентной Самости. Эта

стадия соответствует тому, что в психоанализе называется «инцестуозной

идентификацией», а в алхимии - «малой conjunctio», стадии соединения двух веществ, которое еще недостаточно дифференцировано и, следовательно, в высшей степени

нестабильно (см. Edinger, 1985:211).


Опасность «малой conjunctio» состоит, в первую очередь, в возможности впасть в

зависимость. Если это состояние продолжается слишком долго, появляется угроза того, что Балинт (Balint, 1979) назвал «злокачественной регрессией », в противоположность

«доброкачественной» регрессии или регрессии, служащей созиданию. Эта первая стадия, по-видимому, необходима для всех последующих преобразований, по крайней мере, это

так для травмированного эго. Однако существует вероятность застрять на этой стадии, и

если это случается, тогда нуминозное пово-

' См. примеч. к стр. 15.

рачивается своей негативной и деструктивной стороной. Именно поэтому Фрейд с таким

подозрением относился к религии. Он считал религию защитной фантазией, служащей

убежищем от невзгод реальной жизни. Довольно часто это действительно так, а в случае

травмированной психики пристрастие к малой conjunctio является, как мы видели, обычным делом и постоянно присутствующей угрозой. Мы могли бы сказать, что это

предварительное «заколдовывание » является стадией двойственности в единстве, а не

тройственности. Оно еще не «потенциировано » как символический или диалектический

процесс.

Для этого должна быть достигнута стадия тройственности, нужно решительно

пожертвовать блаженством и забвением «малой conjunctio >>. Так происходит в мифе об

Эросе и Психее (глава 8), когда Психея не повинуется своему любовнику-демону и

настойчиво стремясь «увидеть » его, обжигает Эроса горячим маслом. В главе 9 мы

увидим, как третья дочь в истории о Птице Фица разрушает колдовские чары своего

мужа-убийцы, защитив и изолировав свою уязвимую часть до того, как она вступает в его

комнату смерти. В главе 7 Рапунцель нарушает договор с колдуньей, опекающей ее, которая затем отрезает ей волосы и выгоняет ее из башни. В главе 10 Принц Линдворм

продолжает есть своих жен до тех пор, пока не встречает существо еще более склонное к

насилию, чем он сам, которое, кроме того, любит его, несмотря на его уродство. Эти

жесткие процессы разрушения колдовских чар в итоге приводят к принесению в жертву

богоподобной идентичности эго и к возвращению личностного духа в тело. Этот

рискованный процесс может иметь как разрушительный, так и спасительный исход. В

случае успеха он ведет от малой conjunctio к великой conjunctio - от participation mystique к

истинной жизни (очарованию) и истинным отношениям. Тогда демон подвергается

трансформации и становится ангелом или, пользуясь языком предыдущих глав, примитивная амбивалентная Самость освобождается от своей защитной роли «Самости, отвечающей за выживание >>, и обращается к исполнению своей руководящей функции

внутреннего принципа процесса индивидуации. В случае же неудачи, эго остается

аддиктивно идентифицирующим себя с дьявольскими энергиями Самости

(заколдованным) и неизбежно поглощается ее негативными аспектами.

Глава 7

Рапунцель и система самосохранения

В первой главе мы показали, как проявляется у пациентов система самосохранения с

фигурой Защитника/Преследователя и его уязвимого протеже- носителя личностного

духа. В этой главе мы проиллюстрируем мифологическое изображение системы

самосохранения, воспользовавшись для этого сказкой о Рапунцель, заключенной в замке

старой колдуньи.


Мы рассмотрим образ Рапунцель в ее башне как метафору внутренних условий таких

пациентов - условий расщепления и отгораживания от мира. В нашей истории стены

замка заключают не только невинную Рапунцель, двенадцатилетнюю девочку, но также и

попечительницу-ведьму - безобразную колдунью, известную как «фрау Го-тель ». Этот

замок или внутреннее уединенное убежище, «святая святых», представляет собой кокон, в

котором невинной Рапунцель суждено расти, подобно гидропонному растению, на

попечении колдуньи, которая приходит каждый день и кормит ее иллюзиями. У

Рапунцель вырастают очень длинные волосы, она поет каждый день, подобно канарейке, не ведающей о своем пленении в клетке. Она счастлива невинным счастьем в «воздушном

замке » своего воображения до тех пор, пока в один прекрасный день не появляется

прекрасный Принц, привлеченный ее пением. Принц, представляющий внешний мир в его

«инаковости », страстно стремится к прекрасной Рапунцель и к ее идиллическому миру

внутри замка. Он проникает внутрь кокона Рапунцель, и когда его появление во

внутреннем мире ста-

новится очевидным, следует яростная реакция со стороны волшебницы, которая

разрушает почти всё в нашей истории. Прекрасные волосы Рапунцель отрезаны, сама она

изгнана в необитаемое место и разлучена со своим возлюбленным, а Принц впадает в

отчаяние и слепнет. Наша сказка могла бы закончиться трагедией, если бы не два важных

момента: во-первых, Рапунцель беременна и рожает близнецов, во-вторых, голос

Рапунцель снова приводит слепого Принца к ней, и на этот раз ее горе исцеляет его

слепоту и саму Рапунцель. В этой истории дается иллюстрация того, как работа горя

исцеляет разрыв между воображением и реальностью. В ней содержится важный ключ к

пониманию роли горя в проработке травмы и травматической защиты.

Пациенты типа Рапунцель

Пациентами, для которых эта сказка была бы символическим описанием процесса их

терапии, обычно являются люди, детство которых украдено травмой. Они вынуждены

были повзрослеть слишком быстро, слишком рано стать самодостаточными. Ведь иметь

детство означает иметь поддерживающее окружение, в котором ребенок может

положиться на опекающих его родителей (см. Modell, 1976). При наличии

поддерживающего (facilitating) окружения отпадает необходимость в том способе

самосохранения, какой мы видим в случае травмы. По идее, ребенок не должен «брать

себя в руки» - есть кто-то еще, кто выполняет эту задачу. Д.В. Винникотт показал, что в

том случае, когда для ребенка создано «достаточно хорошее» поддерживающее

окружение, рост личности происходит в «переходных отношениях » с выработанными в

воображении «другими » в игре и творческом самовыражении. Многие из наших

пациентов слишком рано лишаются возможности проработки в воображении внешней

реальности. Игры заканчиваются, ребенку остается только защитное фантазирование, и во

владение внутренним миром вступает неусыпная система самосохранения.

Однако с разрывом реальности и воображения не исчезает потребность в переходных

отношениях. Просто эта потребность отступает во внутренний мир и продолжает свое

существование на внутреннем уровне как иллюзия. Реальный «другой », отвергнувший

ребенка во внешних отношениях, теперь замещен магическим, любящим всех без

исключения, галлюцинаторным опекающим «я», которое

вступает во внутренний диалог с умерщвленным эго. Внешняя связь между «я» и

объектом превращается во внутреннее «мы», и ребенок становится поглощенным

внутренней реальностью - мечтательным и изолированным, полным тайных

меланхолических страстных желаний и отчаяния. Оставаясь зеленой на изысканной диете


иллюзий, пациентка типа Рапунцель внешне может выглядеть благополучно, но она не в

состоянии жить творческой жизнью во внешнем мире, она начинает утрачивать

способность укорениться где-либо в реальности. Взамен реальной самооценки, которую

дают достижения во внешнем мире, эго питается суррогатом фантазий всемогущества и

чувством внутреннего превосходства, развиваемых с тем, чтобы рационализировать

ничегонеделание. Этих внешне упрямых и несговорчивых пациентов все в большей и

большей степени тревожат чувства деперсонализации, собственной искусственности,

«пребывания за зеркальным стеклом», панические состояния спутанности, связанные с

нарушениями чувства реальности, а также различные формы соматиза-ции. Используя

диагностическую терминологию, этих пациентов следовало бы назвать «шизоидами », (однако, как заметил Фэйрберн и не только он, каждый живой человек является в той или

иной степенью «шизоидом»).

Эти пациенты представляют собой особый вызов для терапевта и открывают особые

перспективы. На собственном опыте я убедился, что терапевта обычно весьма трогает их

храбрость и их энергичная личностная собранность (integrity), даже тогда, когда

становится понятно, что эта энергичность (волшебница в сказке о Рапунцель), стоящая на

страже ядра их индивидуальности (selfhood), на самом деле является основным

источником их проблем. Развитые отношения этих пациентов с внутренним миром также

привлекают к ним внимание терапевта. Внутренний мир не является для них

эпифеноменом - просто вместилищем вытесненного материала - он представляет собой

сокровище отрытого клада с хрупким содержимым, нуминозность которого наделяет его

высшей ценностью. Это те люди, которые принимают свои сны всерьез, они ведут

дневники своих размышлений и переживаний, очень много и жадно читают. Они, кроме

всего прочего, ценят скрытое, тайное, прекрасные грани жизни, которые с такой

легкостью утрачиваются «хорошо адаптированными» людьми,- так Принц, захваченный

пением Рапунцель, отваживается на проникновение в ее неприступную башню.

Я полагаю, что Юнга можно уверенно отнести как раз к таким людям. В прологе к своей

автобиографии Юнг пишет:

По существу, упоминания заслуживают только те события моей жизни, в связи с

которыми в этот преходящий мир прорывалось дыхание мира вечного. Вот почему я

говорю главным образом о своих внутренних переживаниях; к их числу я отношу сны и

видения. Они составляют «сырье» моей научной работы. Именно из этой огненной лавы

выкристаллизовался камень, который мне надлежало обработать.

Все остальные воспоминания - о путешествиях, о людях, о моем окружении - бледнеют

рядом с этими событиями внутренней жизни... Внешние обстоятельства не заменяют

внутреннего опыта. Моя жизнь бедна внешними событиями. Я могу понять себя только в

свете событий внутренней жизни.

(Jung, 1963. У)

В этом контексте имеет смысл упомянуть, что в конце жизни Юнг уделил много времени

работам по алхимии, запершись в своей башне в Боллингене, на берегу Цюрихского озера.

Именно жизнь в башне была суждена Рапунцель в начале нашей сказки. Мы рассмотрим

эту историю поэтапно, на каждом этапе приводя клинический и теоретический

комментарий.

Рапунцель1: часть I


Однажды жили на свете муж и жена; им давно уже хотелось иметь ребенка, но его все не

было; и вот, наконец, явилась у жены надежда, что милостивый Господь исполнит ее

желание.

А было у них в горенке маленькое окошко, оттуда был виден великолепный сад, где росло

много прекраснейших цветов и всякой зелени. Но сад был обнесен высокой оградой, и

никто не осмеливался в него входить, так как сад этот принадлежал одной колдунье; она

обладала большим могуществом, и все на свете ее боялись.

Стояла один раз жена у окошка, заглянула в сад и увидела грядку, а рос на ней

прекраснейший рапунцель; был он на вид такой свежий и такой зеленый, что ей страсть

как захо-

* Юнг К.Г. Дух и жизнь М.: Практика, 1996, с. 10-11.

телось отведать этого рапунцеля. Это желание у нее с каждым днем все возрастало, но так

как она знала, что его достать ей никак невозможно, то она вся исхудала, побледнела и

выглядела несчастной. Испугался муж и спрашивает:

- Чего тебе, моя женушка, недостает?

- Ах,- говорит она,- если не добыть мне из того сада, что за нашим домом, зеленого

рапунцеля и его не отведать, то остается мне одно - помереть.

Муж очень ее любил и подумал: «Уж если жене моей от этого помирать приходится, то я

достану для нее рапунцеля, чего бы это мне ни стоило».

И вот перелез он в сумерках через каменную ограду в сад колдуньи, нарвал второпях

целую пригоршню зеленого рапунцеля и принес его жене.

Она тут же приготовила себе из него салат и с жадностью его поела. И салат ей этот так

понравился, показался ей таким вкусным, что на другой день появилось у нее желание

втрое большее, чем прежде. И она не могла найти себе покоя, пока муж не согласился

полезть в сад еще раз.

Он пробрался туда в сумерках, пролез через каменную ограду...

Первое, что необходимо отметить в первой части сказки,- это наличие двух миров, отделенных друг от друга стеной, через которую перелезает муж. В нашей сказке мир, к

которому принадлежит сад,- «великолепный » мир, полный прекраснейших цветов и

зелени. Но он также и опасен, ведь он принадлежит колдунье. По другую сторону стены

располагается земной, повседневный, «мнящий о себе» (high-up) мир мужчины и его

жены, которые, мы об этом говорили, томятся от своей бесплодности. Однако ситуация в

начале сказки уже близка к перемене.

Мы могли бы охарактеризовать эти два мира просто как «бессознательное » и «эго », однако это было бы не вполне точно. Было бы лучше, если бы, в целях наглядности, мы

придерживались бы применительно к этим двум мирам более крайних точек зрения. В

этом ключе, область колдовства была бы ближе к тому, что имел в виду Юнг, говоря о

«психоидной» или «магической» области психики. Это самый глубокий уровень

бессознательного, fons et origio* всех видов психической энергии, очень близко


соотносящийся с инстинктивной и телесной сферами. Юнг назвал эту область

«коллективным бессознательным» или «мифи-

* Основа и источник (лат.)

ческим » уровнем. На этом уровне архетипическое воображение и первобытные аффекты

структурируют события в не поддающемся логике (implicate) порядке, достигая сознания

в форме нуминозных образов.

С другой стороны, мы имеем ограниченный временем и пространством мир реальности -

это мир <<эго », так сказать. Этот мир «реален », но не искуплен и материален - ограничен

смертью, рутиной, фамильярностью и обыденностью. Он преисполнен расставанием и

утратой, окончанием и началом, разделением на части, а не целостностью. В буддизме это

покров Майи - мир, сам по себе лишенный смысла, но абсолютно необходимый для

порождения смысла.

В нашей истории два мира разделены высокой стеной - именно это случается, когда

травма наносит удар по неустойчивому (fluid) переходному миру детства. Тогда на сцену

выступают архетипические защиты с тем, чтобы отрезать эго от ресурсов

бессознательного, а также от витальности, включенности в жизнь внешнего мира, примеры чему мы могли видеть в ряде приведенных выше случаев. Часть, представляющая Защитника в нашей внутренней диаде, старается компенсировать эту

ситуацию, поставляя безмерно возвеличивающие внутренние фантазии, продуцируемые

коллективной психикой. Но этот процесс сопровождается ослаблением способности

взаимодействовать с реальностью (по причине утраты необходимой для адаптации

агрессии), и по мере этого ослабления внутренний мир становится все более

преследующим. Жизнь истощается и теряет свою остроту. Окружающее начинает казаться

мертвым, «нереальным », внутренним миром овладевает нарастающая тревога.

Наша история готова предложить способ разрешения этого диссоциативного состояния.

Начальной точкой этого разрешения является состояние «страстного желания », в нашем

случае это желание иметь ребенка. Сюжет сказки «наделяет» этим желанием бесплодную

жену, которая, наконец забеременев, начинает жаждать свежих рапунце-лей, которые

растут в саду за стеной. Тот факт, что имя ребенка совпадает с названием того, чего так

страстно желает ее мать, подчеркивает символическую эквивалентность ее желания иметь

ребенка и ненасытной жажды отведать рапунцелей из сада. Именно это страстное желание

- неутолимая тяга - и есть то, что связывает два мира, разделенных стеной.

Ведьма, находящаяся в противоположном положении относительно матери, тоже не имеет

детей. Она живет в своем заколдованном мире, отгороженном от реальности, выращивая

рапунцель, и кажется вполне довольной, пока мужчина не врывается в ее пространство

«снаружи ». (Заметим, что здесь вторжение мужа - мужской фигуры из «реального » мира

- в отгороженное заколдованное пространство предвещает последующее появление

Принца в башне Рапунцель.) Итак, муж выступает в роли катализатора осознания

колдуньей того, что она тоже чего-то лишена. Теперь она хочет того, чего она не может

иметь,- ребенка, которого она не может выносить, потому что она - колдунья. Только

земная мать может выносить ребенка. Итак, объектом желания и матери, и ведьмы

становится то, что другая имеет со «своей» стороны стены. Зависть здесь является, по-

видимому, решающей связью. Колдунья завидует матери, которая имеет «реальную»

Рапунцель. Мать жаждет заколдованных рапунцелей, принадлежащих ведьме. Зависть и

взаимное желание дают старт нашей истории.


Соответственно, на ребенке, как желаемом связующем звене между двумя разделенными

стеной мирами, сходятся все надежды в этой истории. В мифологических и сказочных

сюжетах часто дело обстоит именно так - в ребенке становится возможной актуализация в

реальном мире того, что было до сих пор в потенции. Следовательно, символически

ребенок представляет собой возможность реализации в жизни личностного духа. В

чудесный момент рождения ребенка воображаемое становится реальным, воплощенным, и

я убежден, что как раз на этом основании мифология предлагает тему рождения

божественного ребенка в качестве ответа на вопрос: «Действительно ли Бог являет себя в

истории? » Христианство отвечает на этот вопрос: «Да, но...». Да, но этот божественный

ребенок (Бог/человек) должен будет родиться вновь по прошествии периода заблуждений, и это второе рождение будет эквивалентно жертвоприношению. В следующей главе мы

уделим много внимания обсуждению темы жертвы, которая является центральной в

истории об Эросе и Психее. Рапунцель также проходит через «ж.ертво-приношение » -

она приносит в жертву свои волосы и покров иллюзий, под которым она жила в своей

башне. Она должна «заново родиться » из замкнутого, огороженного стеной пространства.

В первой части нашей истории есть еще одна интересная деталь. Отец, эмиссар страсти

матери, впервые спускается в сад «в сумерках » и в сумерках же успешно возвращается

домой с рапунцелями. Он попадает в затруднительное положение, когда пытается

пробраться в сад в темноте*. В чем же заключается символический смысл «сумерек»?

Американский читатель вспомнит популярное телевизионное шоу 60-х годов

«Сумеречная зона». Это были истории о привидениях, в которых необыкновенные

события происходили в пороговое время, разделяющее области дня и ночи, то время

суток, когда открываются возможности проявления сверхъестественного. Сумерки есть та

переходная область, в которой происходит взаимопроникновение (со-mingled) двух

миров,- ночного мира, представляющего бессознательное, и дневного мира, представляющего эго и сознание. Там, где они встречаются, могут происходить

волшебные вещи. Между двумя мирами открывается проход, и энергия получает

возможность циркулировать туда и обратно. Страстное желание может получить

удовлетворение, может наступить исцеление - однако между двумя мирами должно

сохраняться напряжение. Ни один из них не должен быть слишком жадным, как это

случилось в нашей истории. Жена не смогла удовлетвориться полученными свежими

рапунцелями. Так долго стремясь к тому, что находится за стеной, теперь она не может

совладать со своим пристрастием к еде - типичная проблема пограничных пациентов.

Мы уже обсуждали ранее, как, согласно Винникотту, разнообразные «переходные

процессы» представляют эту «сумеречную» зону. Для Винникотта парадигматической

метафорой этого процесса является волшебный момент, когда младенец, испытывая голод

и другие потребности, «галлюцинаторно представляет материнскую грудь», а мать, представляющая реальность, ведомая эмпатией, помещает свою грудь как раз в то место, где разворачивается галлюцинация младенца. В этот момент, говорит Винникотт, между

двумя мирами устанавливается магическая связь, и младенец переживает действительное

творение мира, его или ее всемогущество не подвержено сомнению. Никто не задаст

ребенку невыносимого вопроса: «Ты нашел это или

* В русском переводе эти два момента сказки не различаются. В английском же варианте

муж во второй раз пробирается в сад «под покровом темноты» (in the gloom).

ты сотворил это? » На этот вопрос можно будет ответить позже, когда накопится

достаточно «иллюзорного » опыта. Затем ребенок может начинать принимать во внимание

опыт «разочарования» (см. Winnicott, 1951).


Несмотря на свою интроверсию, Юнг также осознавал важность переходных процессов.

Временами он даже «помещал » бессознательную психику в промежуточной зоне между

«я» и другими. Например, отвечая на вопрос коллеги, спрашивавшего его о том, почему

сны определенной пациентки, как ему кажется, всегда имеют отношение к аналитику, Юнг писал:

Что касается Вашей пациентки, то вполне понятно, почему Вы послужили поводом для ее

снов... На самом глубоком уровне смысла мы видим сны не из нас самих, а из того, что

лежит между нами и другими.

(Jung, 1973: 172)

Таким образом, Юнг намного опережал свое время, указывая на важность этого

межличностного «поля» как пространства, в котором зарождается жизнь символов. Вся

его книга о переносе (Jung, 1946) посвящена преобразующим процессам, протекающим в

этом «поле ».

Терапевтическое значение

Перед тем как мы вернемся к нашей истории, нам следовало бы принять к сведению тот

факт, что внимание в психоаналитической ситуации сосредотачивается на тех «двух

мирах », которые мы так подробно обсуждали. Особенно это относится к той области, где

эротические энергии и фантазии соединения констеллированы в отношениях

переноса/контрпереноса. Психоаналитическая ситуация часто очень быстро раскрывает

бессознательное. Пациент начинает продуцировать образы (to dream) - он испытывает

волнение обновления жизни. Фантазии разворачиваются вокруг ситуации лечения, вокруг

анонимности жизни аналитика и его внешности. Пациент вновь начинает любить и

надеяться. Однако здесь же присутствует и другой «мир», констеллированный

психоаналитической ситуацией,- мир психоаналитической рамки; мир реальности (как

пациента, так и аналитика), мир ограничений, фактов и истории. Этот жесткий мир

реальности включает в себя тот факт, что аналитик и пациент встречаются для того, чтобы

работать вместе над проблемами пациента; тот факт, что аналитик получает плату за свою работу и предлагает свои услуги в ограниченном

промежутке времени; тот факт, что аналитик недоступен по выходным; тот факт, что

аналитик имеет свою личную жизнь, с которой он или она связаны узами ответственности

(и, надеюсь, собственного желания). Итак, аналитик быстро становится объектом как

желания, так и фрустрации. Таким образом он воплощает в себе напряжение, которое в

нашей истории существует между двумя мирами, разделенными стеной сада. В этом

смысле аналитик становится «трансформирующим объектом» (Bollas, 1987:13-29).

Однажды один пациент, будучи на ранней стадии позитивного переноса, сказал мне: «Вы

единственный, кто здесь и, одновременно, отсутствует (out there) i>. Перед этим

пациентом, как и перед другими пациентами в схожей ситуации, остро вставал вопрос:

«Могут ли тайные открытия, ожившие надежды и страсти найти место в моей жизни, т. е.

в «реальном » мире? » Может ли магический, внутренний мир найти место во внешней

жизни? Может ли священная область детского опыта сохраниться во взрослой жизни?

Могут ли сосуществовать сакральный и мирской миры?

На эти глубоко мучительные и отчаянные вопросы психоанализ дает болезненный ответ: да, но только в результате тяжелой работы и многих страданий ¦- страданий, вызванных

тем, что иллюзии, сплетенные, возможно впервые, вокруг внешнего «объекта», должны


быть в конечном счете с сожалением признаны иллюзиями и развеяны, если чувства могут

развиться в зрелую любовь. Зрелая любовь предоставляет объекту необходимую свободу

и независимость (separateness). Чтобы сделать это, необходимо иметь внутренние

источники поддержки. Для людей, перенесших травму, такими внутренними

«источниками» являются архетипические ресурсы, не наделенные человеческими

свойствами. Как свидетельствует наша история, для жертв психической травмы процесс

перехода от симбиотической иллюзии (в башне) к зрелым отношениям между «я» и

объектом является весьма бурным.

По мере постепенного демонтажа системы самосохранения в условиях переноса

совершаются постоянные переходы «туда» и «обратно» от бессознательного

околдовывания к реальности. Используя терминологию, можно сказать, что происходит

движение между проективной идентификацией или «я»/объект-идентификацией и

подлинными объектными отношениями. Не приходится гово-

рить о том, что прохождение этой стадии сближения (rapprochement) представляет

трудность. Всегда существует опасность утраты напряженности между двумя мирами, которые раньше были разделены «стеной» системы самосохранения. Если терапевт

позволит себе лениться, то он обнаружит себя в саду волшебницы, и начнется вовлечение

в тайный сговор. Если терапевт слишком много интерпретирует, то стена вырастает опять, и мы обнаруживаем себя в бесплодном мире жены до ее беременности. Задача всегда

состоит в поддержании напряженности между двумя мирами, о которых мы говорили, так, чтобы личностный дух, заключенный в Рапунцель-части пациента, мог постепенно

появляться для того, чтобы вдохнуть жизнь в мир. В этом состоит медленная и

болезненная эволюция от околдовы-ванности к очарованию.

Теперь вернемся к нашей истории.

Рапунцель: часть 2

Он пробрался туда в сумерках, пролез через каменную ограду, но сильно перепугался, увидав перед собой колдунью.

- Как ты смеешь лазить в мой сад,- сказала она, гневно на него поглядев,- и красть у меня, как вор, мой зеленый рапунцель? Тебе плохо за это придется.

- Ах,- ответил он,- вы уж меня простите, ведь я решился на это по нужде: моя жена

увидала из окошка ваш зеленый рапунцель и почувствовала к нему такую страсть, что, пожалуй, умерла бы, если бы его не отведала.

Гнев у колдуньи немного прошел, и она сказала ему:

- Если это правда, что ты говоришь, то я позволю тебе набрать рапунцеля столько, сколько ты пожелаешь, но при одном условии: ты должен будешь отдать мне ребенка, который родится у твоей жены. Ему будет у меня хорошо, я буду о нем заботиться, как

мать родная.

И он со страху согласился на все. Когда жене пришло время рожать и она родила дочку, явилась тотчас колдунья, назвала дитя Рапунцель и забрала его с собой.

Стала Рапунцель самой красивой девочкой на свете. Когда ей исполнилось двенадцать

лет, колдунья заперла ее в башню, что находилась в лесу; в той башне не было ни дверей, ни лестницы, только на самом ее верху было маленькое оконце. Когда колдунье хотелось

забраться в башню, она становилась внизу и кричала: Рапунцель, Рапунцель, проснись, Спусти свои косоньки вниз.

А были у Рапунцель длинные, прекрасные волосы, тонкие, словно из пряжи золотой.

Услышит она голос колдуньи, распустит свои косы, подвяжет их вверх к оконному

крючку, и упадут волосы на целых двадцать аршин вниз - и взбирается тогда колдунья, уцепившись за них, наверх.

Мы можем подойти к этой части повествования с разных сторон. Если мы рассмотрим ее

на внешнем уровне как указание на инцестуозные отношения между отцом и дочерью, то

мы можем сказать, что отчаянная попытка отца избежать того, чтобы быть

заколдованным, приводит к принесению дочери в жертву ведьме. Придя в ужас от встречи

с бессознательным, он проживает это за счет своей дочери. В этом представлена базовая

динамика сексуального абью-за отца над дочерью. Дочь, «захваченная» инфляционными

фантазиями исключительности и «особойтайны», разделенной с идеализированным

взрослым, попадает под чары отца и утрачивает свою собственную жизнь.

Этот паттерн действует и без сексуального абьюза. В более общем смысле, наша история

предполагает, что дочь, идентифицируя себя с бессознательным своего отца (часто с его

бессознательной нищетой и страданием), теряет возможность жить своей собственной

жизнью. В этой связи я вспоминаю пациентку, которой снилась, что она дает кровь для

переливания своему отцу через соприкосновение кончиков их пальцев. Эта женщина

оказалась единственной связью этого несчастного человека с его жизнью, с его чувствами, и несмотря на то, что дочь чувствовала глубокую «любовь» к своему отцу

(идентификацию с ним), в этом сне появился ужасный образ, показывающий, какую цену

она заплатила за это,- кровь, символ самой жизни.

В нашей истории мы не находим криков протеста матери Рапунцель, когда ее дочь

исчезает в «башне» колдовства. Кажется, что мать сама находится под действием чар и не

в состоянии обеспечить своему ребенку жизнь в реальном мире. Она просто отказывается

от дочери, следуя за околдованным отцом. Работы, посвященные теме детского абьюза, полны описаний таких пассивных матерей, обычно также перенесших абьюз, приносящих

своих дочерей в жертву буквальному или психологическому инцесту. Мы могли бы

подробно исследовать множество подобных тем в межличностных и семейных

отношениях, которые соотносятся с нашей историей. Однако корни всех этих внешних

паттернов и семейных драм лежат в мире внутренних объек-

тов членов семьи - бессознательных «комплексов », которые, как обнаружил Юнг, разделяются всеми членами семьи. Так что мы обратимся к нашей истории как ко

внутренней драме - своего рода рассказанному сну, приснившемуся продуцирующей

образы (imaginary) психике. Тогда различные персонажи предстанут как «частичные

объекты» или «комплексы», т. е. внутренние персонификации гипотетической психики.

Посмотрев через эту интерпретативную линзу, мы могли бы сказать, что ребенок

персонифицирует ту «невинную » часть психики, которая хранит воспоминания о травме

и которая подверглась отщеплению для того, чтобы сохранить всю личность от

распадения или деградации. Как носитель личностного духа этот ребенок является в этой

истории ключевой фигурой мотива искупления и восстановления творческого

«очарования» жизни. Однако Защитник/Преследователь, ведьма, пресекает контакты с

реальностью, слишком хорошо зная только одно: насколько разрушительными были такие


контакты в прошлом. В итоге это приводит к своего рода принесению ребенка в жертву на

внутреннем уровне. Захваченная в ловушку колдовских чар, детская часть существует в

подвешенном состоянии, она не может умереть, но она не в состоянии и жить, находясь в

заточении «несмертия ». Порой, в сновидениях, мы находим эту частичную личность

заключенной внутри стеклянного шара или внутри космического аппарата, запертой на

чердаке или зарытой в землю. Иногда она спит или находится в измененном состоянии

сознания, околдована, анестезирована или аутична. В наших предыдущих случаях мы

видели этого ребенка в сердитой, напуганной «маленькой девочке » Линоры, в видении

«ребенка в открытом космосе » Мэри, а также в случае «ребенка-призрака », медленно

спускающегося в руки Патриции и ее бабушки, которые должны «освободить» его.

В мифологии эта ситуация часто представлена сюжетом, в котором одна часть «я »

увлекается в подземный мир, как, например, в мифах об Эвридике или Персефоне, которых стережет Князь Тьмы. И тогда в верхнем мире возникает проблема: все замерзает

и ничего не растет (так мстит Деметра до тех пор, пока не получает Персефону обратно).

Другим образом этого состояния может послужить Чистилище, в котором заключены

души невинных (младенцев и патриархов). Там их не могут достать языки адского

пламени, но они переносят вечные страдания малой степени, то-

мясь в бесконечном ожидании, находясь в подвешенном состоянии, ни здесь, ни там. Еще

один образ этого состояния мы находим в легенде о Граале: это образ Опустошенной

Земли, которая окружает Замок Грааля после таинственного ранения Короля-Рыбака.

Испытывая ужасные мучения, причиняемые раной, Король влачит существование, оставаясь за пределами своего обычного жизненного уклада, потому что некому задать

необходимый вопрос для того, чтобы связать два мира. Когда Парсифаль задает его

(«Кому служит Грааль?»), Королю позволено умереть, и воды снова текут в

Опустошенную Землю, которая вновь расцветает.

В нашей истории Рапунцель представляет ту часть личности, которая удерживается в

заточении. В случае Мэри, который мы привели ранее, мы видели ее как аддиктивную

часть личности. Здесь же она предана (addicted) ведьме, жизни под ее «чарами ». Я думаю, что негативная энергия этих колдовских чар является самым мощным сопротивлением, с

которым сталкивается терапевт, работая с пациентами типа Рапунцель и со своей

собственной частью, идентифицирующейся с травмами пациента. Этот соблазняющий

откат в работе является результатом того, что внутреннее убежище*, в котором

преследуемое эго помещается во время кризиса, является также миром, который открыт

воздействию трансперсональных энергий. Уединение Рапунцель в ее внутреннем

убежище - это не просто уход в область ранее интроецированных «архаичных внутренних

объектов » или регрессивная защита в стремлении к инфантильному всемогуществу, но, как подчеркивал Юнг, также регрессия в мир мифических и архетипических «объектов », обладающих своими собственными целительными свойствами и эффективностью.

Начиная собственно с защиты и обслуживая позже защитные механизмы, этот мир

фантазии также предоставляет таким пациентам подлинный доступ в коллективную

психику и во внутренние тайны, которые не так-то легко доступны «хорошо

адаптированным » индивидам. Правда, это также делает их инфляцированными, самодостаточными, упрямыми и недоступными; мы обсудим эту проблему, когда будем

рассматривать реакцию колдуньи на вторжение Принца в башню. Мистерии, дающие

опору жизни, поддерживающие покинутый личностный дух во внутренних башнях наших

травмированных пациентов,

* Другое значение английского слова «sanctary» - святилище.


приходят из глубин существа и разума, намного превосходящего узкие возможности эго.

Это - трансперсональный или архетипический смысл системы самосохранения.

Итак, волшебница (или ведьма в нашей истории) представляет собой персонификацию

колдовского потенциала психики - «матери-колдуньи» -альтернативы реальной матери, которой не удалось посредничество между магическим миром и ребенком. Можно было

бы сказать, что этот образ представляет архетип Ужасной Матери со всей силой ее

колдовских чар, однако это было бы лишь отчасти верно. Ведьма несет в себе также часть, служащую жизни. Она говорит: «Я буду о нем [о ребенке] заботиться, как мать родная ».

Мы также знаем, что жизнь под опекой колдуньи была не такой уж и плохой. Сказка

говорит нам, что Рапунцель выросла и стала самой красивой девочкой на свете, у нее был

очаровательный голос, она пела, как птичка, у нее были великолепные светлые волосы, прекрасные, как золото, короче говоря, она была принцессой - puella aetemus'", прекрасной, невинной, пленительной, но замкнутой внутри некой сферы (bubble).

Оберегающая роль ведьмы в нашей истории состоит в том, что она не допускает вреда, который могло бы причинить Рапунцель травматическое взаимодействие с внешним

миром и людьми. Это означает, что ведьме необходимо препятствовать появлению

какого-либо желания,- она всякий раз должна атаковать любую надежду или желание, как

только они появятся. В этом смысле ведьма абсолютно негативна. Обычно пациенты типа

Рапунцель отлично знакомы с ее или его голосом, звучащим во внутреннем мире. Именно

этот голос говорит: «это все неважно», «не высовывайся », «на самом деле ты вовсе не

хочешь этого », «отложи это назавтра », «ты только разочаруешься >>. Или в том случае, если пациент находит в себе храбрость рискнуть и испытывает унижение или отвержение

в результате своей попытки, это она увещевает: «Я предупреждала тебя, тебе следовало

бы прислушаться ко мне... это было глупо, и ты получил то, что заслуживаешь ».

Перфекционизм колдуньи - еще одна интересная вещь, касающаяся роли этого персонажа

во внутреннем мире травмы. Ничто в реальном мире не может сравниться с ее

утонченным идеализмом или блестящими интеллектуальными рационализациями:

«Реальный мир прогнил,- говорит она,- не стоит вкладывать

* Вечная девушка (лат.)

в него душу... Ты хочешь создать семью? - Взгляни на уровень разводов... Ты хочешь

работать с психоаналитиком? - Посмотри на них, все они шарлатаны, во всяком случае, все они продажные... Ты хочешь улучшить свою жизнь? - Для этого тебе придется

оставить свои принципы и стать светским хлыщом ». И так далее.

Ведьма как одна из составляющих системы самосохранения также является и утешителем.

Только она приносит успокоение исключительно печального и мелодраматического

свойства, в действительности это - благонамеренный обман. Как будто каждый раз на

ночь она читает сказки рапунцелевой части личности, но сказки эти исключительно

сентиментальны. Это происходит примерно так: «Ты была сиротой, и никто не любил

тебя, не видел твою душевную красоту, но я нашла тебя и взяла к себе домой, мы обрели

друг друга в этом жестоком и падшем мире, в котором почти все извращено и банально.

Никто, кроме меня, не понимает тебя, со мной ты никогда не будешь одинока в жизни».

Это блаженное самоуспокоение приносит временное облегчение боли и ее

рационализацию. Но постепенно оно утрачивает свою действенность, «попытки » психики

прибегнуть к диссоциации для того, чтобы защитить себя от острой травмы, приводят, как

и во всех невротических циклах, к ослаблению и хронической травматизации личности.

Так что человек, в конце концов, приходит к поиску помощи.


Мы сможем лучше понять смысл образа ведьмы в истории Рапунцель, если рассмотрим

универсальное, архети-пическое значение ведьмы, т. е. если мы амплифицируем образ.

Мы обнаружим, что ведьмы относятся к разновидности чародеев, связанных с ночью и

смертью. Они персонифицируют измененное состояние сознания. Часто они обладают

даром пророчества, они пожирают детей и они не плачут. Нечувствительность колдуний

является одним из признаков, по которым они могут быть распознаны. Если ведьму

уколоть шпилькой, то она не почувствует боли. К тому же, любой участок тела, нечувствительный к боли (такой, как шрам), может считаться отметкой ведьмы или

дьявола. Итак, ведьмы ассоциируются с психическим оцепенением - неспособностью

чувствовать боль. Эти образы могут быть истолкованы как персонификации способности

психики анестезировать саму себя, диссоциировать, замораживать или гипнотизировать

эго изнутри.

Теперь мы снова возвращаемся к нашей истории.

Рапунцель: часть 3

Прошло несколько лет, и случилось королевскому сыну проезжать на коне через лес, где

стояла башня. Вдруг он услышал пение, а было оно такое приятное, что он остановился и

стал прислушиваться. Это пела Рапунцель своим чудесным голосом песню, коротая в

одиночестве время. Захотелось королевичу взобраться наверх, и он стал искать вход в

башню, но найти его было невозможно. Он поехал домой, но пение так запало ему в душу, что он каждый день выезжал в лес и слушал его.

Вот стоял он раз за деревом и увидел, как явилась колдунья, и услышал, как она

закричала:

Рапунцель, Рапунцель, проснись, Спусти свои косоньки вниз!

Спустила Рапунцель свои косы вниз, и взобралась колдунья к ней наверх.

«Если это и есть та лесенка, по которой взбираются наверх, то и мне хотелось бы однажды

попытать счастья»,- и на другой день, когда начало уже смеркаться, подъехал королевич к

башне и крикнул:

Рапунцель, Рапунцель, проснись, Спусти свои косоньки вниз!

И упали тотчас волосы вниз, и королевич взобрался наверх.

Рапунцель, увидя, что к ней вошел человек, какого она никогда не видела, сначала сильно

испугалась. Но королевич ласково с ней заговорил и рассказал, что сердце его было так

тронуто ее пением и не было ему покоя, и вот он решил ее непременно увидеть.

Тогда Рапунцель перестала бояться, и когда он спросил у нее, согласна ли она выйти за

него замуж,- а был он молодой и красивый,- она подумала: «Он будет любить меня

больше, чем старуха фрау Готель» - и дала свое согласие, и протянула ему руку. Она

сказала:

- Я охотно пойду вместе с тобой, но не знаю, как мне спуститься вниз. Когда ты будешь ко

мне приходить, бери всякий раз с собой кусок шелка; я буду плести из него лесенку, и

когда она будет готова, я спущусь вниз, и ты увезешь меня на своем коне.


Они условились, что он будет приходить к ней по вечерам, так как днем приходила

старуха.

Здесь к нашему сюжету добавлен совершенно новый элемент, который привносит с собой

надежду на разрешение исходной травматической диссоциации между двумя

мирами заколдованного сада и реальности. Раньше мы были свидетелями того, как

страстное желание женщины иметь ребенка и ее жажда рапунцелей из сада были первым

«мостиком » между этими двумя мирами. Это, как мы размышляли, соответствовало

желанию ведьмы, страдающей от того, что она не имеет доступа в реальный мир людей, не может иметь ребенка. Теперь Рапунцель находится по ту сторону стены - в своей

башне - и она терзаема тем же желанием, что и колдунья. То есть мы видим, что жизнь

под «колдовскими чарами» лишает возможности жить в «очаровании » здоровых

взаимодействий между реальным и воображаемым. Мы помним, как в случае Мэри

изоляция, создаваемая нашей дьявольской фигурой Защитника/ Преследователя, ведет к

фантазированию взамен деятельности воображения.

Итак, на сцене появляется Принц и он, как раньше жена, страстно желает того, что он

слышит. Прекрасный голос Рапунцель «запал ему в душу», и каждый раз, когда он

приезжает в лес, его тянет к заколдованной башне. Мы опять имеем мир внешней

реальности и его представителя, нуждающихся в подпитке, которая может поступить

только из внутреннего мира с его архетипическими энергиями. То, на что мы уповаем и

то, к чему, кажется, эта история подготавливает нас на разных этапах, есть

взаимодействие между двумя мирами, а не поглощение одного другим, что до сих пор

происходило с бедной Рапунцель.

Мы отмечаем также, что Принц является Трикстером, но в его позитивной форме. Не в

состоянии взобраться на башню, он ждет старую фрау Готель и подсматривает ритуал -

«церемонию вхождения » («Рапунцель, Рапунцель, проснись, спусти свои косоньки вниз

»). После этого он использует эту церемонию для того, чтобы войти без приглашения. Это

является хорошей иллюстрацией того, как меняющая форму трикстерная энергия психики

проникает через границы, которые иначе, исполняя защитные функции, оставались бы

запертыми. Он привносит творческую conjunctio до того, как Рапунцель осознает, что же

произошло. Принц является также плутующим Трикстером, т.к. он прокрадывается без

ведома колдуньи. Эта тема часто звучит в сказках и мифах, когда что-то новое и хрупкое

готово войти в жизнь, а «правящие силы », всегда тираничные, защищают от него.

Например, сразу после рождения Христа, царь Ирод посылает приказ, в котором

повелевает убить всех детей младше двух лет. Только хитрость и бег-

ство в Египет спасают ребенка. Также и в нашей истории, первая встреча с хрупкой

Рапунцель происходит на территории колдуньи, где действуют ее «чары ».

Волосы Рапунцель выступают в качестве средства для входа и выхода из башни как для

Принца, так и для колдуньи. Если мы рассмотрим волосы Рапунцель как образ ее

невинности и бессознательности - подобно уму, наполненному фантазиями, находящемуся в неинициированном состоянии,- то образ сообщит нам, что на этом этапе

чистая фантазия представляет собой единственную связь с реальностью. Рано или поздно

эта волосяная лестница должна быть заменена более реалистичными средствами.

Рапунцель говорит: «Я не знаю, как мне спуститься вниз» и просит Принца принести ей

куски шелка для того, чтобы она смогла сплести лестницу, которая заменила бы ее

волосы. Так и в случае пациентов типа Рапунцель, необходимо сначала установить

раппорт в фантазии («зеркальный» или «близнецовый » перенос Кохута), а реальность


привносится понемногу раз за разом («фазо-соответствующее разочарование » Кохута).

Следуя сюжету нашей истории, мы узнаем, что этот медленный, постепенный процесс, аналогичный терапевтическим сеансам, происходящим неделя за неделей, обрывается

кризисом, в котором волосы Рапунцель, служащие фантазийной лестницей, отрезаются

одним махом. Однако перед тем, как этот кризис наступил, элемент фантазии доминирует

и обеспечивает основную связь между миром внутри башни и вне ее. Бок о бок с этим

«магическим » уровнем начинает сплетаться более реалистическая связь по мере того, как

Принц приносит куски ткани. Новая, реалистичная связь выстраивается благодаря ночным

визитам Принца.

Терапевтическое значение

Эта стадия нашей истории соответствует началу позитивного переноса в

психотерапевтической ситуации. Терапия психической травмы не обходится без этой

фазы. Здесь мы имеем описание начала установления доверия и возрождения надежды на

то, что связь между внутренним миром страдающего пациента и «реальным » миром

может быть установлена. Пациент или пациентка начинает расслабляться и чувствовать

себя комфортно, вверяя себя терапевту. Это момент, в котором открываются невероятные

возможности, но одновременно и момент смер-

тельной опасности для пациента. Как сказал Винникотт, это период глубокой

зависимости, соответствующей тому, что заботящееся «я » передает свои функции

реальной личности. Однако если с самого начала все идет хорошо, то вокруг личности

терапевта формируется удивительная, поддерживающая иллюзия, и теперь он несет на

себе имаго Принца, представляющего возможность «заключить брак » между смертным и

«царственной » Самостью. Пациент опять начинает мечтать и надеяться. Терапевтические

часы становятся для пациента самым важным событием недели. На этой стадии может

появиться страстное желание тотальной взаимности - ненасытная потребность в любви

терапевта. Эта любовь подобна объятиям, удерживающим вместе осколки неутешного

детского «я » пациента. Она во многом подобна любви родителя, прижимающего к себе

только что перенесшего травму ребенка. Надежда заразительна, и на этом этапе терапевт

также может начать предвкушать встречу со своим пациентом. Часто он (или она) обнаруживает, что стал открыт и доступен для дополнительных потребностей пациента и

чувствуя потребности травмированного эго пациента, неосознанно становится больше

обычного щедрым в отношении своего времени, внимания и заботы.

История повествует, что Принцу «запало в душу » пение Рапунцель, т. е. он был очарован

ею. Это - контрперенос, измененное состояние сознания у терапевта. История говорит, что

Принц взобрался на башню по длинным косам волос-фантазии. Другими словами, и для

него мир реальности остался позади.

Во время этого медового месяца терапии приносится в жертву жестокая травмирующая

реальность, которая когда-то слишком рано проникла в мир пациента, до того как

развились его способности к формированию символов. Именно этот мир теперь

восстановлен в «магической » связи между главными героями. Подобно Принцу и

Рапунцель, терапевт и пациент склонны к тому, чтобы забыть о работе, которую они

должны вместе выполнить. Имеет место взаимный обман, но он необходим и

доброкачествен. Например, в нашей истории мы замечаем, что Рапунцель и Принц до

некоторой степени нечестны друг с другом, т. е. их встреча происходит в иллюзии

необходимого отщепления другой части каждого из них. Рапунцель предстает пред

Принцем как очаровательная, невинная жертва и вступает с ним в сговор против

колдуньи, которая остается ее тай-


ной. Она не представляет Принца старой фрау Готель. Он встретится с ней позже. Точно

так же и Принц, для того чтобы проникнуть внутрь башни, обманывает Рапунцель, хитростью заставив ее думать, что он представляет хорошую (доставляющую пищу) сторону ведьмы. Так что он представляет себя питающим и любящим. Он не упоминает

ни о своей ограниченности рамками реальности, ни о круге своих обязанностей, зовущих

его домой в королевство. В этой ситуации высвобождается большой заряд энергии

conjunctio, но, как показал Эдвард Эдингер, «малой conjunctio », что в алхимии означает

соединение веществ, которые еще не были в достаточной мере дифференцированы (см.

Edinger, 1985: 21 Iff). Для того чтобы появилась возможность осуществления «великой

conjunctio», необходимы дальнейшие процедуры. Между Рапунцелью и Принцем или

между пациентом и терапевтом устанавливается целительная «трансферная иллюзия » и

она приносит с собой возобновленную связь с миром, который до этого был лишен

фантазии,- с миром без истории, миром неискупленным. Однако эта связь должна

выдержать испытание темной стороны, которая уже готова выступить на сцену.

Рапунцель: часть 4

Колдунья ничего не замечала до тех пор, пока однажды Рапунцель не заговорила с ней и

не сказала:

- Скажи мне, фрау Готель, почему мне тебя тащить наверх тяжелей, чем молодого

королевича? Он подымается ко мне в один миг.

- Ах ты, мерзкая девчонка! - крикнула колдунья.- Что я слышу? Я считала, что скрыла

тебя ото всех, а ты меня все-таки обманула! - И она вцепилась в ярости в прекрасные

волосы Рапунцель, обмотала их несколько раз вокруг левой руки, а правой схватила

ножницы и - чик-чик! - отрезала их, и чудесные косы лежали на земле.

И была колдунья такою безжалостной, что завела бедную Рапунцель в глухую чащу; и

пришлось ей там жить в большой нищете и горе.

И в тот же самый день, как она прогнала Рапунцель, она привязала вечером отрезанные

косы к оконному крючку, и когда явился королевич и крикнул: Рапунцель, Рапунцель, проснись, Спусти свои косоньки вниз,-

то спустила колдунья волосы вниз.

9 КалшедД.

И взобрался королевич наверх, но не нашел там своей любимой Рапунцель, а увидел

колдунью. Она глянула на него своим злобным, язвительным взглядом.

- Ага! - крикнула она насмешливо.- Ты хочешь увезти свою возлюбленную, но красавицы-

птички нет больше в гнезде, и она уже не поет. Ее унесла кошка, а тебе она выцарапает к

тому же глаза. Ты потерял Рапунцель навек, не видать ее тебе больше никогда!

Королевич был вне себя от горя и в отчаянье выпрыгнул из башни; ему удалось сохранить

жизнь, но колючие шипы кустарника, на которые он упал, выкололи ему глаза. И он

бродил слепой по лесу, питаясь лишь одними кореньями да ягодами, и все время горевал и

плакал по потерянной им любимой жене.


Так блуждал он несколько лет в горе и печали и зашел, наконец, в густую чащу, где жила, бедствуя, Рапунцель вместе со своими детьми-близнецами, которых она родила, с

мальчиком и девочкою.

Вдруг услыхал королевич чей-то голос; он показался ему таким знакомым, и он пошел

навстречу ему; и когда подошел он ближе, то Рапунцель его узнала, бросилась к нему на

шею и горько заплакала. Но упали две слезинки к нему на глаза, и он снова прозрел и стал

видеть, как прежде. И он привел ее в свое королевство, где встретили его с радостью, и

они жили долгие-долгие годы в счастье и довольстве.

Здесь мы подошли к развязке и завершению нашей истории, которые Юнг назвал бы

«кризисом и лизисом» сновидения. Мы могли бы обозначить эту стадию как «прорыв

симбиотической мембраны», который ведет к тому, что Мелани Кляйн назвала

«депрессивной позицией », а Эдингер - «великой conjunctio». Здесь два мира, которые

были разделены, приходят к бурному столкновению, что приводит в результате к

ужасному разочарованию. Интересно отметить, что взаимопроникновение этих миров

начинается с того, что у героини «срывается с языка ». Фрейд в свое время указывал на то, что такого рода парапраксии служат путями, по которым диссоциированный материал

находит доступ в сознание - лишь для того, чтобы вновь быть вытесненным. В нашей

истории зачарованный мир башни взламывается через измену, спровоцированную

Трикстером. Это эквивалентно мифологическому сюжету, в котором змея подстрекает

Еву съесть яблоко в изначально очарованном Эдемском саду. Всегда есть желание чего-то

большего, чем иллюзия,- чего-то другого, по-

тенциального очарования жизни в реальном мире. И агрессия является важным элементом

этого процесса. Ра-пунцель претендует на жизнь в мире, и это является изменой ее

любимой волшебнице, которая, естественно, приходит в ярость.

Терапевтическое значение

В терапии похожие «моменты » случаются тогда, когда шизоидный пациент набирается

храбрости предъявить терапевту свои действительные требования, т. е. транс-ферные

требования, которые терапевт не в состоянии удовлетворить, даже если бы и захотел.

Честное признание терапевтом своих ограничений приводит к «разочарованию», и

пациент подвергается повторной травматизации. Аналитик тоже травмирован и устрашен.

Оказывается, все его добрые намерения привели лишь к порождению ужасной иллюзии -

созависимости с внутренней Рапунцелью пациента. На этом этапе обе стороны страдают

от утраты иллюзий. Пациент думал, что терапевт действительно будет для него

связующей нитью с жизнью в реальном мире,- на самом деле исполнит свое обещание и

будет Принцем. Терапевт же считал, что пациент будет исцелен одними лишь эмпатией и

пониманием, и что он оставит свои нескончаемые требования раппорта, сочувствия, поддерживающей подпитки. Вместо этого, к их взаимному огорчению, потребности

внутри этой «симбиотической мембраны» как были, так и остались неудовлетворенными

и, похоже, они никогда не будут удовлетворены. На этом этапе терпение терапевта может

начать иссякать. К своему растущему раздражению, терапевт обнаруживает, что каждая

его интерпретация оказывается травмирующей, каждые его выходные, каждое

упоминание о его (ее) реальной жизни во внешнем мире, по видимости, причиняет

пациенту типа Рапунцель невероятное страдание. В этот момент обычно происходит

какое-то событие, которое раскрывает положение вещей. Обычно отреагирует терапевт.

Например, однажды я поднял плату за сеанс молодой женщине. Я называю это

отреагированием, потому что это было первое повышение оплаты за пять лет, следовательно, было довольно значительным - десять долларов за час. Я объявил об этом

в начале сеанса. Она безучастно взгля-

9*

нула на меня и в течение всего сеанса настаивала на том, что это ровным счетом ничего не

значит для нее, все прекрасно, просто нужно, чтобы я прислал ей счет; она даже не хочет

думать об этом. Час спустя она позвонила мне в ярости и отменила следующую встречу.

Это была Рапунцелева ведьма. Затем последовали проклятья и угрозы совершить

самоубийство. На следующий день я получил письмо, полное извинений за ее вспышку

гнева и самообвинений в плохом характере (здесь колдунья опять развернулась внутрь, обвиняя детскую часть «я >>). В ходе последующей проработки эта пациентка смогла

описать чувство паники, которое ею овладело, когда рухнули ее взаимоотношения со

своим гневом (в детстве она впадала в приступы гнева, и каждый раз ее наказывали все

более строго).

Эта вспышка ярости пациентки стала началом целого ряда последующих конфронтации ее

ведьмы с моими реалистичными ограничениями. Я начал укреплять свои границы, заканчивая сеанс строго по часам, конфронтируя с трансферными требованиями, вместо

того чтобы обходить их, каждый раз возвращая пациентку к парадоксальной реальности

того, что мы делаем вместе.

Во время этой бурной фазы нашей работы потребовалось тонкое сочетание утешения и

твердости. Пациентам, страдающим от последствий психической травмы, довольно

трудно вынести такую ситуацию без уверенности в возможности реальных отношений

после окончания терапии. Часто эти пациенты не могут смириться с «жестокостью »

психоаналитических рамок. К примеру, как они могут выразить свои трансферные

фантазии, если они чувствуют унижение от молчания аналитика, который, спустя

несколько минут, выпроводит их за дверь и впустит следующий «случай »? Для пациента

с ранней травмой так же болезненно, как и это переживание, бывает узнать правду, что в

психотерапии между пациентом и аналитиком есть как «реальные », так и «иллюзорные

>> отношения. Более того, для обеих сторон просто необходимо вынести напряжение, которое возникает между этими сторонами взаимоотношений. Ведь всю свою жизнь

пациент избегал этой поляризации, составляющей неотъемлемую часть человеческого

существования, уходя в мир фантазии. Вот и теперь он желал бы опять скрыться от этой

реальности в переносе-сопротивлении. Что же касается терапевта, то, выдерживая это

напряжение, он или она

еще раз осознает ограниченность своих человеческих возможностей в том, что он может

предложить в своей практике людям, перенесшим психическую травму,- вопреки

глубинным фантазиям/надеждам терапевта о спасении пациента от всех «несправедливо

обрушившихся на него» напастей.

В нашей истории этот бурный период проработки защит системы самосохранения

представлен в образе скитаний Рапунцель и слепого Принца по глухомани. Рапун-цель со

своими близнецами «бедствует», а Принц плачет и горюет по «потерянной им любимой

жене », которую он встретил в «башне иллюзий»*. Наша история ставит перед нами

вопрос, как перевести эту иллюзию на другой уровень, другими словами, как превратить

околдован-ность в очарование.

И вот здесь юнгианский подход предлагает существенный элемент понимания. Только в

одном отношении внутренний мир архетипической системы самосохранения является


«башней иллюзии» -грандиозной фантазией всемогущества и исполнения желаний, в

которой скрываются для того, чтобы избежать невыносимой боли, причиняемой

реальностью, зараженной травмой. Таков был подход Фрейда к внутреннему миру и его

«религиозным» образам. Но есть и другая сторона - башня Рапунцель и насылающая чары

колдунья представляют нуминозную реальность архетипического уровня психики, которая ничуть не менее «реальна », чем внешняя реальность, на которую Рапунцелева

колдунья смотрит с таким подозрением. Как мы знаем, Юнг заимствовал слово

«нуминозное » из имеющего принципиальное значение исследования Рудольфа Отто о

природе религиозного опыта в различных культурах. Отто показал, что нуминозное есть

категория переживания, подобно любви или агрессии, и при этом, возможно, единственная категория переживания, которая свойственна только человеку. Юнг сделал

лишь небольшой шаг дальше, концептуально «поместив» эту внушающую благоговение

таинственную силу на самый глубокий уровень психики,- в ее коллективном или

религиозном измерении. Итак, в соответствии с аргументами, которые

В оригинале- непереводимая игра слов: «towering illusion» относится здесь к tower-башне

и одновременно означает «непомерная, глубочайшая иллюзия».

мы здесь привели, когда происходит травма и волшебница приходит для того, чтобы

спасти человеческий дух, в бездне внешней катастрофы открывается архетипический

«мир», и это мир, который уже ожидал, что его откроют. Не эго «творит » этот мир для

того, чтобы создать необходимую иллюзию (как думал Фрейд). Этот мир находится на

службе у «иллюзии» ради защиты личностного духа - эти архетипические защиты по

праву являются своего рода чудом, обеспечивая выживание организма.

Как мы видим, проблема возникает из отчаянного, страстного стремления «я»-Рапунцель

к реальной жизни - за пределы мира башни, который, в свою очередь, становится все

более преследующим. Опекающая сторона нуминозных энергий начинает уступать место

дьявольской, деструктивной стороне. Они представляют собой светлую и темную стороны

нуминозного, амплифициро-ванные версии «любви» и «агрессии», которые

травмированный пациент оказывается не в состоянии «очеловечить » в нормальном

процессе развития посредством переходных фигур.

В нашей истории и Рапунцель, и Принц попадают под действие преследующей, деструктивной стороны системы самосохранения, когда каждый из них борется в

расщепленном неискупленном мире страданий. Разделяющая «стена» возвращается, как

бездонная пропасть, через которую невозможно перебраться,- они теряют друг друга.

Однако затем Принц слышит голос Рапунцель - повторение того, что случилось, когда он

раньше проезжал рядом с башней. Слепой, он идет на этот голос, пока Рапунцель не

узнает его и не бросается ему на шею и ее слезы исцеляют его глаза. В этом образе мы

имеем прекрасную картину того, как горе восстанавливает утраченную связь с

нуминозным миром.

В терапевтической ситуации в этот период также много слез. Пациент и терапевт

проходят через времена, когда кажется, что связующая нить окончательно разорвана. И

все же, если удается выдержать напряжение в этот период, возможна истинная

conjunction. На этот раз терапевтическая «травма» наступает после периода обязательной

«иллюзии» отношений между «я» и объектом, в ходе которого во взаимодействии

осуществляется настоящее «вынашивание» (pregnancy). Это является одним из факторов

исцеления на этапе проработки. Несмотря на


то, что иллюзия рушится, эти переживания отличаются от переживаний ранней травмы.

Во-первых, имеет место истинный союз; во-вторых, пациент в полной мере выражает свой

протест - то, чего он не мог сделать, будучи ребенком. Употребляемый в небольших

дозах, это - яд, приносящий исцеление. Известно, что иммунитет развивается только после

инъекции болезнетворных микроорганизмов. Только эта разбавленная повторная

травмати-зация добирается до боли. И это взаимный процесс. Терапевт тоже должен

признать свое «разочарование »*. Например, решающей частью моей работы с

пациенткой, о которой я упоминал выше, было признание моих собственных затруднений.

Этой пациентке необходимо было видеть, что я страдаю тоже, для того, чтобы она могла

почувствовать возмещающую сторону своего собственного гнева и выплакать слезы, которые могут исцелить глаза ее раненых отношений с реальностью. Ей нужно было

увидеть, как я пытаюсь справиться со своими аутентичными реакциями на ее гнев и ее

любовь, перед тем как она смогла, в соответствии с моими ожиданиями, совладать со

своими реакциями. В этом процессе гуманность терапевта отличает его от жестокого

перфекционизма внутреннего опекуна пациента. Дальнейшие совместные усилия

направлены на вхождение пациента в более широкую человеческую реальность, более

широкую человеческую общность, в которую пациент так по-настоящему и не вступил. В

этом и состоит необходимая работа горя, проводимая в этот период.

Когда наши пациенты типа Рапунцель выздоравливают, когда их жизнь во внешнем мире

становится более одушевленной в свете их «истинного я >>, они проходят через период

горевания над ужасной утратой своего внутреннего мира - по крайней мере, они так это

чувствуют - своего рода мучительного жертвования тем, что они ощущают как свое

«детство ». Они не хотят оставлять «Божественный мир » ради пустоты и

поверхностности жизни в «этом мире » с его банальностью и лживостью. И все же жизнь

во внешнем мире становится все более реальной и аутентичной. Подобно Рапунцель, они

стоят перед необходимостью отказаться от своих идентификаций с инф-

¦ Напомним, что «disillusionment» означает также «избавление от иллюзий».

ляцированным миром колдовства и после «падения » восстановить взаимодействие с

очарованием*. Это то, что в наших сказках обозначают слова «жили они долго и

счастливо»,- не в слепоте, с одной стороны, и не в пустой «реальности», с другой, а в

мире, в котором стена между воображением и реальностью пала и превратилась в гибкую

границу. Это больше, чем фрейдовские невзгоды обыденной жизни. Это значит жить

жизнью, которая может присниться или привидеться в мечтах, жизнью, в которой усилия

по воплощению этого сна или мечты могут быть разделены с другими людьми, занятыми

тем же самым.

Глава 8

Психея и ее возлюбленный-демон

История Эроса и Психеи рассказана в романе «Золотой осел » древнеримского писателя

Апулея. Апулей издавна привлекал внимание юнгианских теоретиков. Эрих Ной-манн

(Neumann, 1956), адаптировавший эту историю, первый дал ей интерпретацию. Он увидел

в сюжете странствий Психеи парадигму женского развития. В отличие от него, фон Франц

(von Franz, 1970) и Уланов (Ulanov, 1971) рассматривали ее как модель развития анимы у

мужчины. Джеймс Хиллман (Hillman, 1972) прочел в этой истории архетипическую

драму, метафорическое изображение страстного стремления Психеи к Эросу и Эроса к

Психее. Недавно Лина Росс проинтерпретировала этот сюжет как «борьбу за отделение от

коллективного при сохранении связи с божественным» (Ross, 1991: 65).


В некоторой оппозиции к вышеупомянутым авторам мы рассмотрим эту историю как

изображение того, что мы назвали архетипической системой самосохранения. Для нас это

рассказ о том, как эта система «спасает »(руками Эроса) травмированное невинное эго

(Психею). В этой истории спаситель Психеи становится ее любовником-демоном. Как и в

сказке о Рапунцель, здесь изображен процесс исцеления травмы, состоящий из двух

стадий. Первая стадия ознаменована появлением на сцене защищающего и любящего

аспекта Эроса, вторая стадия характеризуется проявлением его демонического аспекта. По

мере того как разворачивается история, и Эрос и Психея должны испытать страдание от

утраты иллюзий, зато в итоге всей коллизии

устанавливаются отношения между связанным с реальностью эго и амбивалентными

нуминозными энергиями, представленными в образе Эроса как в его защитной, так и

преследующей форме. Итак, Эрос и Психея представляют собой диаду, во многом

напоминающую диаду колдунья/ Рапунцель, и эта архетипическая структура

характеризует систему самосохранения травмированного пациента с ее начальным

сопротивлением изменению и принятием, в конце концов, неизбежности изменений

(которая является одним из условий человеческого существования).

Применяя гностическую метафору к сюжету нашего повествования, мы могли бы сказать, что этот двухступенчатый процесс отражает два этапа нисхождения духа в материальный

мир - воплощение (incarnation) личностного духа (daimon) в теле. Во второй главе мы

привели описание этого процесса, ссылаясь на представление Винникотта о «вселении». В

этой главе мы увидим, что процесс «вселения» осуществляется, вероятно, в два этапа. На

первом этапе отчужденное (травмированное) эго повествования (Психея или Рапунцель),

«захваченное » демоном-хранителем (колдуньей или божеством), увлекается в замок или

башню фантазии. После достаточного отрезка времени, проведенного в этой

трансформационной камере, питаемое по ночам амброзией, приносимой демоном-

хранителем, невинное, неинициированное эго повествования становится достаточно

сильным (и Психея и Рапунцель беременны), чтобы принять риск отчуждения от

позитивной стороны Самости, с которой оно идентифицирует себя. В этот момент

совершается жертвование, и начинается второй этап. В сказке о Рапунцель момент

жертвования мы видели в эпизоде, когда Рапунцель с Принцем вступают в конфронтацию

с фрау Готель и оказываются выброшены из башни. Идея жертвы получает развитие в

процессе страданий и скитаний, когда (в истории, которую мы сейчас рассмотрим) Эрос и

Психея оказываются мучимы «темной стороной » своей слепой любви. Однако эти

страдания включают и позитивный внутренний элемент (in utero*) и, следовательно, в

корне отличаются от непреодолимого бедствия, с которого начинаются наши истории.

Это страдания сакрализованного эго - эго, отныне находящегося под руководством

Самости и ее энергий индиви-дуации.

* Внутриматочный (лат.)

Эрос и Психея1: часть I

Жили когда-то Царь с Царицей, и было у них три дочери. Одна из них, Психея, отличалась

такой необыкновенной красотой, что в ее присутствии люди теряли дар речи и начинали

поклоняться ей, как будто бы она была самой Богиней Афродитой. Ее менее

привлекательные сестры давно уже были замужем за царями. А потенциальные женихи

Психеи лишь издали восхищались ее красотой, что делало ее несчастной и угнетало ее

дух. Она возненавидела всем сердцем свою красоту, которая сделала ее такой

недоступной. Находясь в затруднительном положении, отец Психеи обратился к оракулу

Аполлона, вопрошая его о муже для своей дочери, и получил предсказание о том, что


Психея должна быть приготовлена к замужеству с чудовищем, подобным дракону. И вот, с величайшей скорбью и рыданиями, ее привели на пустынную гору и оставили

дожидаться прибытия демона, ее жениха.

Тем временем Афродита, которая была глубоко уязвлена тем, что простая смертная

отнимает ее титул Богини Красоты, призвала к себе Эроса, своего похотливого

мальчугана, и попросила его отомстить за нее, заставив Психею влюбиться в самого

отвратительного мужчину - «в такое убожество, что во всем мире не нашлось бы более

жалкого» (5) [стр. 169]. Повинуясь жажде мести своей матери, Эрос отправился на поиски

и нашел дрожащую Психею на пустынном утесе скалы. При помощи Зефира он перенес ее

вниз, в прекрасную рощу, в которой журчал источник чистой, хрустальной воды. В центре

этой рощи стоял дворец, «не человеческими руками созданный, но божественным

искусством» (9) [стр. 172].

Очарованная обаянием и красотой чудесного дворца, Психея увидела столько сокровищ, сколько она нигде не видела. Будучи вне себя от радости, она следовала бестелесным

голосам, которые предложили ей освежить себя и отведать изумительные блюда, вино, похожее на нектар, а после трапезы невидимым хором пели ей песни. Этой ночью, под

покровом темноты, неизвестный муж вошел к ней, переспал с ней и поспешно удалился

до рассвета. Так продолжалось много дней и ночей.

Шло время, родители Психеи постарели и иссохли от горя, к их горю присоединились и ее

старшие сестры. Они взбирались на утес, на котором когда-то оставили Психею, били

себя в грудь и рыдали по утраченной Психее, пока, наконец, наша молодая красавица, сама одолеваемая горем, не уговорила своего мужа позволить им навестить ее.

Согласившись удовлетворить ее желание, Эрос перенес на крыльях Зефира двух ее сестер

в свой дворец, но взял у Психеи обещание - под угрозой того, что она потеряет его

навеки,- что она ничего не расскажет о своем муже и о том, как

он выглядит. Увидев такое изобилие и богатство, старшие сестры Психеи воспылали

завистью и, вернувшись домой, чуть было не лопнули от ярости. Они замыслили недоброе

против Психеи. И вот они опять возвращаются на утес, притворяясь сокрушенными

горем, вырывая на себе волосы, с лицами, покрытыми слезами. Тем временем бедная

Психея, скучая по своим сестрам еще больше, чем прежде, уговорила Эроса позволить им

навестить ее еще раз, а потом еще.

Эрос предупреждает ее: «Видишь ли, какой опасности ты подвергаешься?.. Коварные

девки эти всеми силами готовят против тебя гибельные козни, и главная их цель -

уговорить тебя узнать мои черты, которые, как я тебя уже не раз предупреждал, увидавши, не увидишь больше. Итак, если через некоторое время ламии эти негодные, полные

злостных планов, придут сюда... не слушай никаких речей про своего мужа и не отвечай

на них. Ведь скоро семья наша увеличится, детское еще чрево твое носит в себе новое

дитя для нас, божественное, если молчанием скроешь нашу тайну, если нарушишь секрет-

смертное» (18) [стр. 178].

Сестры Психеи разработали коварный план. Они обратились к своей сестре с такими

речами: «Счастливая, ты сидишь, не беспокоясь о грозящей тебе опасности, блаженная в

неведении такой беды... Мы точно узнали... что тайным образом спит с тобою по ночам

огромный змей, извивающийся множеством петель, шея у которого переполнена вместо

крови губительным ядом и пасть разверзнута, как бездна. Вспомни предсказания

пифийского оракула, что провозвестил тебе брак с диким чудовищем. Теперь тебе


представляется выбор: или захочешь послушать сестер твоих... или же быть погребенной

во внутренностях жесточайшего гада» (22-3) [стр. 180-181].

От этих печальных известий бедную Психею охватил ужас. В отчаянной тоске, совсем

лишившись рассудка, она решила взглянуть на своего неведомого возлюбленного и, если

это будет необходимо, убить его, пока он спит, как это посоветовали ей сестры. «В ней

боролись нетерпение и нерешительность, отвага и ужас, неуверенность в своих силах и

гнев, но, что хуже всего, в одном теле она ненавидела чудовище и любила своего мужа»

(25) [стр. 182-183].

Тем временем, в ночной час, когда Эрос погрузился в сон, она зажгла лампу. И вот она

видит прекраснейшего из богов, воплощение любви. Уколовшись об одну из его стрел, Психея воспылала страстью к самой любви. Она бросилась к мужу в порыве экстаза, но в

это самое мгновение фитиль лампы зашипел, и капли горячего масла брызнули на Эроса.

Вскочив, он понял, что его секрет раскрыт. Он вырвался из объятий Психеи и, не

проронив ни единого слова, улетел прочь.

Как и большинство сказок, наша история начинается с ситуации нарушения баланса

между нуминозным миром богов и человеческой сферой. Другими словами, что-то

нарушилось в передаче архетипических энергий, и дисбаланс должен быть

откорректирован. В сказке о Рапунцель мы видели, как стена разделила два мира (подобно

тому, что происходит при шизоидных расстройствах) и как постепенно, при помощи

разных посредничающих фигур, через страдания Рапунцель и Принца, произошло

взаимопроникновение этих двух миров и, в конце концов, их интеграция. В истории Эроса

и Психеи нет стены, которая разделяла бы нуминозное и реальное, здесь скорее имеет

место не защитное разделение между нуминозным и реальностью, а защитное

использование нуминозного в контексте неадекватно установленной связи «реальностъ-

эго >>.В этом проблема нарциссизма, т. е. идентификации эго с красотой, богатством или

знатностью - со всеми общими ценностями, которые раздувает (подвергает инфляции) эго

посредством нуминозных, архетипических энергий, не принадлежащих ему в полной

мере. Психея «инфляцирована» желаниями других людей (она несет их проекции), но ее

собственное желание еще не проснулось. Ее «дух сломлен », она полна самообличений -

та же картина, что мы видели в последствиях ранней психической травмы. Только ее

внешняя красота поддерживает ее самооценку. Внутри же она пуста, у нее нет

аутентичного «я ».

В этой ужасной ситуации, лишенная человеческой любви, обреченная на рабство у

демонического любовника, Психея находится в положении, которое напоминает ситуацию

Лунной Леди Юнга, после того как она подверглась инцестуозному насилию со стороны

своего брата (глава 3). Однако «Безвыходное положение человека -удобный случай для

Бога», и в этот момент невыносимого страдания трансцендентное «существо» приходит

на помощь осажденному эго, перенося его во внутренний мифический ландшафт, растворяя его в божественных энергиях для того, чтобы оно смогло восстановиться. В

нашем случае любовник-демон Психеи есть не кто иной, как сама «Любовь». Однако

«Эрос» сам, по-видимому, нуждается в развитии, так как в первый раз мы встречаем его в

нашей истории в роли маменькина сынка, одержимого, так сказать, своей божественной

матерью Афродитой, которая целует его «полуоткрытым ртом». Итак, наша история

повествует о спасении и трансформации травмированного эго и вместе

с тем о спасении и трансформации демонического партнера этого эго, который

оказывается вовлеченным в коллизии человеческих отношений из любви к этой очень

раненой женской части «я».


Эрос как демон

Воспользовавшись подсказкой Гротстейна (Grotstein, 1984), мы отметили в эпиграфе к

главе 1, что «когда невинность лишается своих титулованных привилегий, она

превращается в дух дьявола ». В соответствии с ходом этих рассуждений было бы лучше

всего представить божество, Эроса, как воплощение неуничтожимого личностного духа

или демона, который покинул личность (selfhood) Психеи, когда ее дух был угнетен. В

главе 2 мы рассмотрели, как в ситуации ранней травмы происходит процесс, обратный

тому, что Винникотт назвал вселением, и как диссоциируются соматический и духовный

полюса архетипа. Мы предположили, что одной из причин этого расщепления является

необходимость сохранения личностного духа неизменным, что Самость, реагируя на

травму, является организующим фактором расчленения переживания, необходимого для

выживания индивида. В наших клинических примерах мы были свидетелями того, как в

таких случаях негативно констеллировалась Самость, препятствуя интеграции или

индивидуации. Мы видели также, как, защищая личностный дух, Самость в то же время

преследовала его и лишала свободы.

Если мы полагаем Самость как потенциальную целостность личности, которая постоянно

ищет воплощения в эго и его объектных отношениях, то расчленение, разрушение

отношений между Самостью и принадлежащим реальности эго, причиной которого

является травма, означает, что Самость, так сказать, приносит себя в жертву, т. е.

приносит в жертву саму свою сущность, которая и есть эти отношения. В лице демона или

бога (Эроса в нашем рассказе) Самость отрезает себя от возможности своего воплощения

в реальности (Психеи) - так сказать, расчленяет самое себя, разрушая свои отношения с

эго и внешним миром. В итоге, пара Эрос/Психея представляет собой две половины

исходного единства личностного/трансперсонального (внутреннего/внешнего), которое

было расчленено травмой.

Подобно первому человеку Платона, разделенному

на две части, каждая из которых вечно ищет свою половину, пара Эрос/Психея или

Самость/эго теперь полностью разделена. Для их воссоединения необходимо, чтобы

личность, в которой происходит этот процесс, обрела заново способность выносить

(suffer) архетипические аффекты психики. Обретение этой способности претерпевания

всегда является открытием заново, и это открытие основано на воспоминании о первых

годах жизни пациента, когда зависимость была возможной, а любовь приветствовалась.

Такое воспоминание происходит только в любовных отношениях с другим человеком, и

мы вновь и вновь видим сопротивление этой любви, которое оказывает разлученная с эго

Самость. В психоанализе эти любовные отношения проявляются в переносе, а вместе с

ними проявляются и все трансперсональные объединяющие факторы, приведенные в

действие этим переносом.

В нашей истории, да и вообще в мифологии, эти «трансперсональные объединяющие

факторы » персонифицированы существами-посредниками или демонами, устанавливающими связь между чисто духовной сферой богов и привязанной к земле

человеческой расой. В «Пире » Платона Сократ говорит об Эросе как раз как о таком

могущественном демоне или духе [в русском переводе - гении (ред.)], представляющем

собой нечто среднее между богом и человеком. Один из его слушателей задает ему более

общий вопрос о том, каково назначение этих могущественных демонов или духов, и

Сократ отвечает:


Быть истолкователями и посредниками между людьми и богами, передавая богам

молитвы и жертвы людей, а людям наказы богов и вознаграждения за жертвы. Пребывая

посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана

внутренней связью. Благодаря им возможны всякие прорицания, жреческое искусство и

вообще все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, заклинаниям, пророчеству и

чародейству. Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через

посредство гениев*- и наяву, и во сне.

(von Franz, 1980a: 36**)

* См. примеч. к стр. 15.

** Русский перевод дается по изданию: Платон // Собрание

сочинений, т. 2,- М.: Мысль, 1993, с. 112-113.

Итак, мы видим, что именно демоническое служит областью переживания, промежуточной между трансперсональным архетипическим миром с его нуминозным

динамизмом - как негативным, так и позитивным - и земным человеческим миром эго-

функционирования. В своей посреднической деятельности (dynamism) демоны

представляют Самость. В виде фигур Защитника и Преследователя они являются

необходимыми элементами системы самосохранения, именно в силу того, что в

травматических обстоятельствах посреднические функции по передаче бушующих

архетипических энергий, обрушившихся на эго, исполнялись недостаточно. Нам известно, что эго не может сформироваться, побуждаемое только трансперсональным руководящим

центром, в отсутствии поддерживающего (facilitating) окружения - если архетипическому

миру не будет предоставлена возможность персонифицировать себя так, чтобы его

грандиозные образы были бы сведены к человеческим пропорциям. Иначе Самость

направляет свои энергии не на жизненные процессы, а на последнюю, отчаянную попытку

сохранить то, что осталось от истинной личности для возможного спасения (redemption) в

будущем. Она «предоставляет » мир (хрустальный дворец Эроса) для осажденного

детского эго взамен утраченного мира, где жизнь находится в отношениях с реальностью.

Другими словами, демон-любовник - это то, как выглядит обращенная на себя, углубленная в саму себя Самость, не искупленная человеческим признанием.

В нашей истории Эрос, исполняя повеление своей матери, летит на своих огромных

крыльях к утесу скалы, на котором стоит в ожидании Психея. При виде страданий Психеи

что-то происходит с Эросом, то, что даже он не может контролировать, и он погружается

в человеческую сферу, предав свою божественную мать, вступив таким образом по своей

воле в собственный процесс трансформации. Этот поворот в сюжете отражает парадокс, согласно которому любовь пробуждается в Боге Любви только тогда, когда он становится

ближе к человеческим страданиям и ограничениям. В нашей истории божественный Эрос

подвигнут на измену своему небесному совершенству страданиями смертной души. Здесь

звучит мотив воплощения (incarnation), созвучный с концепцией «кенозиса» раннего

христианства (греческое слово, означающее «опустошаться) »), согласно которой

Христос, отождествляемый с вездесущим единством Божества, которое нельзя опре-

делить, «изливает себя », свою всеохватывающую полноту, чтобы стать человеком, стать

кем-то определенным. Юнг полагал, что он распознал в этой добровольной жертве намек

на telos или конечную цель психики, состоящую не просто в удовлетворении целей эго, а в

трансформации всей личности. Видимо, Самость не стремится к неограниченному


выражению (разрядке). Она ищет человеческих ограничений для того, чтобы

преобразовать саму себя.

Демоническая защита versus лишение свободы

Мир, в который Эрос увлек травмированную Психею, хорошо нам знаком из описания

башни Рапунцель. Огромная заслуга Юнга состоит в том, что он понял истинную природу

этого внутреннего пристанища, открывающегося после травмирующего события. В

отличие от Фрейда, который видел лишь регрессивный, сексуальный мир исполнения

желаний, в который уходит эго (инцестуозная регрессия в материнскую утробу), Юнг

считал, что регрессировавшее эго спускается еще глубже, на коллективный уровень

психики, и здесь находит поддержку трансперсональных энергий, которые абсолютно

необходимы, если эго суждено когда-нибудь снова «прогрессировать ».

Регрессирующее либидо, по всей видимости, десексуа-лизирует себя, отступая шаг за

шагом назад к досексу-альной стадии раннего младенчества. Но даже и здесь это

отступление не прекращается, и, в некотором смысле, это регрессирующее либидо

продолжает свое движение обратно к внутриутробному, пренатальному состоянию; и на

этом пути, покинув сферу личной психологии, ввергается в коллективное психическое, где Иона узрел «мистерии» («коллективные представления») в чреве кита. Либидо, таким

образом, достигает нечто вроде зачаточного состояния, в котором, подобно Тезею и

Пирифою в их путешествии в подземное царство, оно может быть легко и основательно

застрять. Но оно может также легко вырвать себя из материнских объятий и возвратиться

на поверхность с новыми жизненными возможностями.

(Jung, 19126, para. 654*)

* Юнг К.Г. Символы трансформации.- М.: Пента График, 2000, с. 413.

Здесь мы видим описание инкапсулированного мира, который известен в психопатологии

под термином «шизоидной защиты », однако с важным дополнением Юнга, касающимся

поддерживающих жизнь энергий, к которым там открывается доступ. Внутри этого мира

иллюзий в омертвелом, слабом эго Психеи поддерживается жизнь: оно, подобно

гидропонному растению, питается по ночам нектаром любви Эроса, т. е. архетипической

фантазией. Одно из чудес психологической жизни состоит в том, что таким образом

травмированная психика сохраняет свою жизнь (хотя и платя за это огромную цену).

Внутри хрустального дворца нашей истории Юнг разглядел нечто большее, чем

«холодное хранилище », в которое, по Винникотту, удаляется «истинное я » при

травматических обстоятельствах (см. Winnicott, 1960a: 140ff.), а также больше, чем

глубинное внутреннее убежище из параллельного образа Гарри Гантрипа, куда уходит

«отчаявшееся либидозное эго» (см. Guntrip, 1971: Part II). Юнг увидел здесь

трансформационную камеру, где травмированное эго разбивается на свои базовые

элементы, растворяется, так сказать, в нектаре богов для осуществления «замысла»

последующего возрождения. В нашей истории растворяющее влияние Эроса приводит к

распаду осажденного «я »(I) Психеи в сплавленное состояние

божественного/человеческого «мы », так что первая стадия ее исцеления соответствует

отказу (surrender) от ее «старой» личности и преобразующему включению этой личности в

нечто большее. Это нечто большее, под чьими «чарами » она вступает в эту стадию, как

раз и является тем самым религиозным элементом (божественность Эроса). Юнг увидел в

этом архаичном мотиве глубокую правду о психике - нечто, выходящее далеко за рамки

явно иллюзорного религиозного эскапизма, на котором стоял Фрейд.


Демон как тюремщик

Перед тем как продолжить нашу историю, представляется важным указать на истинно

опасные аспекты самоподдерживающихся иллюзий, которые пышно произрастают в

«хрустальном дворце» демонического любовника, куда Эрос взял Психею и где он

удерживал ее долгое время «в темноте ». Вступление в это психологическое

«пространство» аналогично погружению в измененное состояние сознания. Именно

поэтому все ведьмы и демоны являются «чародеями».Если «нарциссическая» энергия

присваивается эго, что является в определенной степени неизбежным, то вследствие этого

происходит очень стойкая инфляция, и либидо застревает в подземном мире.

Возникающая в результате констелляция одновременно и инфляционна (бог Эрос) и

инфантильна (раненная Психея). В людях, захваченных этой сетью, парадоксальным

образом сочетаются невероятная нужда и гордая самодостаточность, бессилие и

всемогущество - «божественная или царская персона » и «малое дитё » в то же самое

время. Этот высокомерный инфантилизм представляет собой темную сторону

демонического влияния на эго - инцестуозную тенденцию и «злокачественную

регрессию».

Фрейд совершенно справедливо предупреждал о наркотическом свойстве этой стадии, так

как хрустальный шар, внутри которого остаются Эрос и Психея, является не только

сосудом, в котором происходит трансформация, как оптимистично думал Юнг, но и

вместилищем наших компульсивных пристрастий и «созависимостей». «Любовь » внутри

этого пространства инцестуозна, т. е. с точки зрения развития, соответствует более

раннему этапу, до дифференциации границы между «я» и объектом, и является

аддиктивной именно потому, что здесь мы имеем доступ к «амброзии » божественных

энергий. Как раз этот факт помог Юнгу понять «духовную проблему», стоящую за

алкогольной зависимостью, которую он увидел как неверно направленную и прочно

закрепившуюся проекцию потребности в духовном опыте на изменяющий состояние

«дух» («spirits») алкоголя. Что не предвидел Юнг (да и как бы он смог?), так это то, до

какой степени станут его собственные теории аддиктивными для приверженцев «Нью-

Эйдж», склонных видеть только «светлую» или «целительную»сторону нуминозного.

Люди, страдающие от зависимостей, знают, насколько тщетной часто бывает борьба, происходящая в «растворяющем пространстве », находящемся под контролем демона-

любовника, и они знают, как важно, ради собственного выздоровления, «обратиться к

Богу со своей проблемой ». Можно даже сказать, что демон-любовник эксплуатирует

страстное желание психики к отказу от себя (surrender), ставя его на службу неврозу. Он

соблазнитель, он мастер плести иллюзии и он требует полного повиновения. Он искушает

нас пропустить еще один стаканчик или зайти в еще одну кондитерскую, или завести еще

одну сексуальную связь. Его помощь всегда на время утешает, сладка, как ам-

брозия богов, но она никогда не приносит полного удовлетворения, потому что демон-

любовник всегда остается только внутренней подменой подлинного «другого», в заботе

которого мы так нуждались в период младенчества, а инкапсулированное пространство в

психике, контролируемое его (или ее) системой самосохранения, отрезано от реального

мира. Следовательно, демон может предложить только инфляцированные подмены

желаемого - вместо представляемой (imaginal) связи между реальностью и фантазией, только фантазию как утешающую защиту от реальности. То, что предлагает демон-

любовник, всегда основано на реальной потребности, но она никогда не удовлетворяется, и чем больше человек предается подмене, тем глубже скрывается реальная потребность.


Демон-любовник и фантазия

Д.В. Винникотт назвал этап «хрустального дворца » в нашемдвухстадийномпроцессе

«фантазией» (одномерной), в отличие от истинного «воображения », которое является

фантазированием о чем-то реальном (двумерным). Он рассматривал фантазию как защиту

и от мечтания, и от жизни (см. Winnicott, 1971a: 26ff.). В качестве примера он приводил

случай женщины средних лет, проведшей в фантазии большую часть своей жизни. Эта

пациентка очень рано отказалась от всяких надежд, связанных с объектными

отношениями, из-за слишком раннего разочарования в отношениях со своей матерью. Она

была самой младшей среди своих братьев и сестер, которые были предоставлены самим

себе. В детской она сражалась за то, чтобы быть со всеми и принимать участие в игре, но

ей удавалось добиться этого, только уступая и соглашаясь с условиями других детей.

Итак,

играя в игры других людей, она все время была погружена в фантазирование. На самом

деле она жила в своем фантастическом мире, основанном на диссоциированной

психической деятельности... она стала специалистом в одной особенной вещи -

способности жить диссоциированной жизнью, при этом, как казалось со стороны, участвуя в играх вместе с другими детьми в детской комнате... постепенно она стала

одной из тех многих, кто не чувствует себя вправе существовать как целостный человек.

(там же: 29)

Винникотт говорит, что в фантазиях она «сохранила свое всемогущество » и могла

достичь удивительных вещей. Однако когда пациентка пыталась что-то делать, например, рисовать или читать, находясь в этом диссоциативном состоянии, она сталкивалась с

ограничениями, которые вызывали чувство неудовлетворенности, опровергая то

всемогущество, которое она сохраняла в своих фантазиях. Таким образом, фантазии

«овладели ей подобно злому духу » (там же: 33) - в точности как наш демон.

В фантазии «собака - это собака и только собака >>. Фантазия не обладает «поэтическими

достоинствами », тогда как настоящая мечта содержит в себе поэтическое, т. е. уровень

над уровнем значения, соотнесенный с прошлым, настоящим и будущим, с внутренней и с

внешней реальностью. Таким образом, в фантазии нет смысла. Она не может быть

интерпретирована (там же: 35).

Эта пациентка могла, сидя в комнате, совсем ничего не делать, разве что дышать, рисовать

(в своей фантазии) картину, или выполнять интересную работу, или совершать

загородную прогулку; однако для внешнего наблюдателя с ней не происходило ровным

счетом ничего. На самом деле вряд ли и могло что-нибудь произойти, потому что в

диссоциативном состоянии и так много чего происходит. С другой стороны, сидя в своей

комнате, она могла размышлять о завтрашней работе, строя планы, или она могла думать

о своих выходных, и это могло быть воображаемым исследованием мира и того места, где

жизнь и мечта есть одно и то же. Таким образом она соскальзывала от здоровья к болезни

и обратно к здоровью.

(там же: 27)

Фантазия как защита от символического

Томас Огден схожим образом характеризовал сферу фантазии как область, лишенную

символического, поскольку символизм всегда требует, по его определению, «способности


поддерживать психологическую диалектику » (Ogden, 1986), что, в свою очередь, требует

наличия того, что Винникотт назвал пространством возможного (potential space). Огден

под пространством возможного понимает переходную область переживания, которая

располагается между внутренней и внешней реальностью - лежит «между субъективным

объектом и объектом, воспринимаемым объективно» (там же: 205). В терминологии

Винникотта она представляет собой «гипотетическую область, которая существует (но

может не существовать) между ребенком и объектом (матерью или частью матери) в

течение фазы отвержения объекта как <<не-я» (Winnicott, 1971а: 107), то есть в конце

этапа слияния с объектом. Другими словами, это «пространство», где происходит

взаимопроникновение и смешение субъекта и объекта, что всегда предшествует

тройственности и образует «двойственность в единстве ». Парадоксальная ситуация, в

которой ребенок и мать одновременно и соединены, и сепарированы, представляется

основной чертой пространства возможного. Ребенок достигает сепарации от объекта

только при помощи этой переходной области и ее символообразования (symbolic creativity).

Эта переходная область «двойственности в единстве » является тем, что необходимо при

исцелении психической травмы как в переносе, так и во всех других отношениях. Огден

приводит прекрасный пример способности к симво-лообразованию (symbolic capacity), развившейся после травмы внутри «пространства возможного»,- способности, которую ни

Эрос, ни Психея еще не обрели внутри своего хрустального дворца, пока не рожден

«третий » фактор их союза в «двойственности» (ребенок).

Ребенок двух с половиной лет, сильно испуганный тем, что его голова погрузилась под

воду во время купания, стал упорно сопротивляться купанию в ванне. Несколько месяцев

спустя, после мягких, но настойчивых уговоров своей матери, он, весьма неохотно, позволил поместить себя в ванну, в которую было налито воды на четыре дюйма. Все тело

ребенка было напряжено, он крепко вцепился руками в мать. Он не плакал, но не отводил

умоляющего, словно приклеенного, взгляда от глаз своей матери. Одна нога судорожно

застыла в вытянутом положении, в то время как другая оставалась подвижной с тем, чтобы вывести ребенка из контакта с водой настолько, насколько это возможно. Почти

сразу же мать стала привлекать его внимание к игрушкам, плававшим в ванне. Он не

проявлял к ним ни малейшего интереса до тех пор, пока мать не сказала ему, что хочет

чая.

С этого момента напряжение в его руках, ногах, животе и особенно в лице, до сих пор

такое заметное, вдруг резко сменилось проявлением другого физического и

психологического состояния. Его коленки теперь стали немного гнуться, его глаза стали

искать игрушечные чаш-

ки и блюдца, а также пятнистую пустую бутылку из-под шампуня, которую он

использовал как молоко для чая; настойчивая мольба, в которой звучало напряжение, «не

хочу в ванну, не хочу в ванну», сменилась рассказом об игре: «Чай не очень горячий, теперь нормально. Я подул на него для тебя, мам». Мама выпила немного «чая» и

попросила еще. Через несколько минут мать попробовала приступить к купанию. Это

привело к тому, что игра ребенка прекратилась так же резко, как и началась, все признаки

его прежней тревоги, предшествовавшей игре, вернулись. Заверив ребенка в том, что она

будет поддерживать его, чтобы он не поскользнулся, мать спросила его, нет ли у него еще

чая. Ребенок стал готовить чай, и игра возобновилась.

(Ogden, 1986: 206-7)


Огден дает такой комментарий:

[Мы можем составить представление] о том, как мать и ребенок порождают некое

психическое состояние, в котором происходит трансформация воды из чего-то, несущего

угрозу, в гибкого посредника (открытого и созданного ребенком), наделенного смыслом, который может быть выражен в коммуникации. В этом процессе трансформации

реальность не отвергается; опасная вода представлена в игре. В то же время и фантазия не

лишена своей жизненности - магическим дуновением ребенка опасная вода превращается

в желанный подарок. Здесь также присутствует качество «Яковости» (отдельности), которое порождается в игре, и оно так отличается от состояния скованности и отчаянного

цепляния, которым были связаны мать и ребенок до того, как началась игра.

(там же: 208)

Целью психотерапии жертв психической травмы является достижение того места, где

«реальность не отрицается » и «фантазия сохраняет свою жизненность », потому что при

травме происходит коллапс того, что Огден описал как диалектическое напряжение, необходимое для того, чтобы породить осмысленное переживание. В случае истории

Эроса и Психеи этот коллапс уводит в фантазию. Ар-хетипическая система

самосохранения преграждает доступ реальности в инкапсулированный нуминозный мир, она сопротивляется утрате своего контроля над внутренними чувствами (feeling states).

Это деструктивное сопротивление исходит от дьявольской стороны нашей фигуры

Защитника/

Преследователя, и находит отражение в навязчивой заботе Эроса о сохранении тайны о

себе и его настойчивом желании того, чтобы Психея оставалась в неведении (unconscious) относительно его истинной природы.

В психоанализе такого рода опасность иногда представляет отказ психоаналитика стать

более «знакомым» и человечным для своего пациента, т. е. упорное желание аналитика

остаться полностью анонимным, или, иначе говоря, в отказе своему пациенту в праве на

какие-либо негативные чувства. Ничто так не подкрепляет «зависимость от переноса»

(transference addiction), как продолжительный отказ аналитика раскрыть какой-то свой

изъян или просто нечто личное пациенту, который так отчаянно нуждается в контакте с

реальностью своего партнера. «Чары» переноса могут быть развеяны только при

столкновении с реальностью ограниченности аналитика, и часто любопытство пациента

относительно аналитика и настойчивость попыток проникнуть за его анонимность

становятся особенно сильными, когда работа подходит к концу. Аналитики, которые

всегда благожелательны, никогда не конфронтируют с пациентами и сохраняют свой

идеализированный образ как можно дольше, удерживают своих пациентов (и самих себя) в хрустальном дворце, вне жизни с ее неизбежными страданиями. В нашей истории «зов»

реальности приходит со стороны сестер Психеи и этот «зов », в конечном итоге, требует

жертвы. Именно этого и хотели бы избежать как аналитик, так и пациент, застрявшие, по-

видимости, в бесконечном бесконфликтном позитивном переносе.

Индивидуация и «притяжение» реальности

Мы сейчас возвращаемся к тому очаровательному эпизоду рассказа, когда сестры Психеи

приходят к утесу горы, на котором она была оставлена, и начинают оплакивать ее. Здесь

сестры представляют «зов» реальности, обращенный к находящейся в блаженном

заточении Психее. Эрос заставляет Психею дать ему обещание, что она никогда не

ответит им. Но, оставшись одна, Психея страдает от невыносимого одиночества и


начинает чувствовать себя пленницей за стенами своей роскошной тюрьмы, будучи

лишенной реального человеческого общения. В итоге, она уговаривает Эроса позволить

сестрам навестить ее, и вот трое, со слезами, воссоединяются. Это лишь начало серии

визитов

сестер (всего их было три), конечным результатом которых явилось разрушение

одномерного мира фантазии, в котором Психея жила со своим неизвестным мужем.

Любопытство является важнейшей составляющей этого процесса - любопытство

относительно того, что же на самом деле (really) происходит под покровом (на теневой

стороне) одномерной блаженной «любви ». Любознательность является частью сознания, а сущность сознания состоит в «совместном знании; знании, разделенном с другим

человеком»,т. е. необходима «двойственность».Хрустальный дворец демонического

любовника представляет собой одномерное пространство, в котором Психея чувствует

«единство» со своим любовником (проективная идентификация), она не отделена от него.

Она не может видеть его, и, следовательно, не может знать его. Поэтому, подобно змею в

Эдемском саду, искушавшему Еву отведать плод с древа познания, сестры Психеи

представляют импульс ин-дивидуации, направленный к целостности, указывая на теневую

сторону (на дракона) ее блаженной любви.

В итоге любопытство Психеи берет верх, она зажигает лампу и освещает тьму, окружающую ее демонического любовника, что напоминает момент, когда Рапунцель

раскрывает тайну своей любви к Принцу фрау Готель, тайну, которая «слетает у нее с

языка». В этот парадоксальный момент радости и ужаса Психея видит прекрасного

крылатого Эроса, которого она теперь предает.

Здесь наша история иллюстрирует удивительный парадокс - одновременно происходящие

жертвование и рождение. Рождение сознания означает одновременно утрату

поддерживающей иллюзии. То, что для Психеи, осветившей светом лампы своего

возлюбленного, означает расширение сознания, для Бога означает унижение и сужение

сознания. Выражаясь языком работы Сабины Шпильрейн (Sabina Spilrein, 1984), это

воистину «деструкция как причина становления ». Амбивалентность этого момента

отражается также в образе крылатого демонического возлюбленного, который

одновременно и всепожирающий монстр, и вдохновляющий бог. Видимая «снаружи » - из

человеческой перспективы сестер Психеи,- эта фигура в самом деле выглядит как змея

или дракон, заманивший Психею в сети иллюзий, которые диссоциировали ее от жизни в

реальном мире. Однако «изнутри» - с точки зрения самой Психеи - демонический

возлюбленный является спасающим богом. Он вырывает ее из жизни в реальном мире, но

это была жизнь, ставшая из-за ее травмы фальшивой. Юнг считал, что амбивалентность

этих образов отражает амбивалентность самого либидо - одна его часть «прогрессивна» и

стремится к жизни в реальном мире; другая же - «регрессивна » и при необходимости ей

хватает «соблазнительности » для того, чтобы увлечь эго в хрустальный дворец, где оно

подвергнется трансформации. Юнг однажды сказал, что «фундаментальное положение »

его работы «Метаморфозы и символы либидо » («Wandlungen und Symbole der Libido ») заключается в утверждении, что «имеет место расщепление либидо на позитивный и

негативный потоки » (Jung, 1925: 26), однако этот важный момент, с которым Фрейд был

не согласен, во многом выпал из поля зрения интерпретаторов Юнга.

Вокруг эпизода жертвования в нашей истории сгущаются негативные эмоции: зависть

(сестер), ярость (Афродиты), страдание, причиненное раной (Эроса), и отчаяние (Психеи).

Почти все основные теоретики психоанализа увидели в этом кульминационном месте


сюжета отражение основного критического момента (threshold) психологического

развития. Винникотт назвал его «моментом деструкции», отделяющим использование

объекта от установления объектных отношений. Мелани Кляйн назвала его

«депрессивной позицией ». Фрейд увидел в нем универсальный кризис Эдипова

отречения, который, в случае удачного его разрешения, приводит к появлению

способности символической интернализации. Юнг же обозначил его как момент

жертвоприношения инфляци-рованного эго, расчленения «старого короля » или бога для

возрождения человека. Слово «жертвоприношение» (sacrifice) означает «сделать

священным» (make sacred), и как бы мы ни концептуализировали этот момент, в

результате его появляется сакрализованное эго, которое поддерживает связь между

человеческим и божественным.

Медленная сакрализация эго в нашей истории прослеживается в том, как Эрос

«сотрудничает» с реальностью, позволяя сестрам зойти в хрустальный дворец. Он

предвидит последствия их вторжения, но позволяет этому произойти. Это рисует образ

его продолжительного самопожертвования в интересах установления отношений между

«его миром » и человеческим миром Психеи. Беременность Психеи также символизирует

процесс сакрализации. Регрессия в состояние полной зависимости дает свои плоды (has worked). Сильное лечебное средство растворяющей

любви Эроса принято внутрь. Это предполагает рождение внутреннего мира - ни больше, ни меньше. Другими словами, Психея уносит в себе внутренний «образ» их отношений

после того, как хрустальная сфера (buble) разбивается. Этой «сферой», так сказать, теперь

является ее плодоносная утроба, в которой она вынашивает радость (Voluptas). В то же

время Эрос, обожженный горячим маслом из лампы, удаляется в покои Афродиты лечить

свою рану. Однако его рана также является «счастливым промахом» - расчленением бога

в контакте с человеческим. Этот мотив Юнг увидел в универсальной мифологической

теме жертвования Бога ради искупления человечества. Все боги-целители являются

ранеными богами.

Эрос и Психея: часть 2

После того как Эрос улетел, Психея в отчаянии собирается покончить с собой. Она

пытается броситься в реку, но неудачно, поскольку «река знает Эроса». Потом козлоногий

бог Пан дает ей добрый совет «прекратить горевать и обратиться к Эросу с горячей

молитвой, предоставив себя его милости». Приняв этот совет, Психея начинает поиски

Эроса. Тем временем Афродита узнает о том, что натворили эти двое влюбленных и, воспылав яростью к Психее, отправляется искать ее по всему свету, чтобы, найдя, убить.

Мир был настолько опустошен ненавистью Афродиты, что Психея нигде не смогла найти

убежища, даже в святилищах богов, и опять вернулась к пропасти отчаяния.

Затем, в момент истинного понимания себя и принятия своей участи, Психея обращается к

самой себе с такими словами: «Вооружись, наконец, по-мужски присутствием духа, смело

откажись от пустой, ничтожной надежды, добровольно отдай себя в распоряжение своей

владычице и, может быть, этой, хотя и запоздалой, покорностью ты смягчишь ее жестокое

преследование? Кто знает, может быть, и того, кого ты так долго ищешь, ты там найдешь

в материнском доме». (38) [стр. 92].

Так Психея приготовилась к неведомой судьбе и отправилась к Афродите. Сперва

Афродита устроила ей пытку, отдав ее в руки своих служанок - Заботы и Уныния, которые

избили бедняжку Психею плетьми и предали ее другим мучениям. Затем Афродита уже

сама жестоко избила Психею. Удовлетворив свою ярость, Афродита дала ей ряд


унизительных поручений, первое из которых состояло в том, чтобы разобрать огромную

кучу семян. Пока Психея сидела в отчаянии и оцепенении от такого задания, множество

муравьев

набросились на эту кучу и разобрали ее по зернышку для Психеи. Увидев исполненную

работу, Афродита бросила ей корку хлеба. Вторая невыполнимая задача - собрать шерсть

ужасных овец-людоедов - была исполнена опять же благодаря сверхъестественному

вмешательству, на этот раз зеленая тростинка подсказала Психее, как справиться с этим

поручением. Третья невыполнимая задача - принести черной воды из охраняемого

драконами стигийского источника - также была исполнена неземными силами - на этот

раз Зев-совым орлом. Наконец, была назначена четвертая задача - спуститься в самый

Тартар и принести оттуда Афродите баночку мази красоты Персефоны. И снова Психея в

отчаянии готовится покончить с собой. Она собирается броситься с башни, но башня

заговаривает с ней и подсказывает, как выполнить эту задачу. Уже на обратном пути, возвращаясь с баночкой из Тартара, Психея опять попадает под власть «опрометчивого

любопытства». Она открывает баночку и не находит в ней мази красоты - там только

стигийский сон, который тут же ей овладевает.

Тем временем, исцеливший свою рану Эрос приходит к зачарованной Психее и на этот раз

ему удается разбудить ее, безвредно уколов одной из своих стрел. Воссоединившись со

своей возлюбленной Психеей, влюбленный, но все еще боящийся гнева матери Эрос ищет

помощи у Зевса, который, выслушав его историю, благословляет его на брак с Психеей и

даже переносит его невесту на небеса, сделав ее бессмертной. Сказка кончается

свадебным пиром, на котором присутствуют все боги и богини. Вскоре после этого у

Эроса и Психеи рождается дочь: на языке смертных ее зовут Радостью*.

Ярость и сопротивление воплощению

Первое, что мы отметим в этой части повествования,- ярость Афродиты, в которую она

впадает, узнав о предательстве сына, ярость, которая соответствует ярости ведьмы в

сказке о Рапунцель, когда та узнает о ее неверности. Эта ярость есть неизбежный

результат соединения частей психики, до этого бывших диссоциированными. Она

представляет собой сопротивление воплощению (incarnation) и сознанию. Это

сопротивление является неизбежным побочным продуктом архетипического защитного

процесса, который мы исследуем. Когда травмированное эго становится

* В русском переводе Апулея- «Наслаждение».

«клиентом >> трансперсонального демона или бога, то этот демон или бог защищает

повергнутое в стресс эго со свирепостью матери, оберегающей свое потомство. На этом

этапе нашего повествования Эрос и Афродита представляют собой

недифференцированную пару, и Афродита выражает ярость самого Эроса из-за

предательства Психеи. Только после того, как эта ярость была удовлетворена посредством

различных унижений Психеи, любви Эроса и Психеи было позволено восторжествовать.

Итак, мы должны помнить о том, что для травмированной психики ничего хуже

интеграции даже и представить невозможно, и система самосохранения (Афродита/Эрос) с ее нуминозными опекающими (и преследующими) энергиями обеспечивает сохранение

необходимого для адаптации расщепления (даже в том случае, когда боги в тайне

помогают смертным преодолеть этот разрыв).

Интересную мифологическую амплификацию этого сопротивления воплощению со

стороны архетипической системы самосохранения мы находим в раннехристианском


мифе о том, как дьявол отпал от Бога. Согласно одной из традиций, Люцифер, будучи в

ярости, отделился от Божества и пал на землю, потому что Бог захотел воплотиться в

человеке. Эта традиция отражена в нескольких еврейских апокрифических книгах, найденных в Кумран-ских пещерах (см. Forsyth, 1987:162). Она была затем разработана

Оригеном, который основывал свою экзигезу на одном месте из Книги Исайи (14: 10-15)*.

В этом месте говорится о Люцифере, Звезде Зари, который пытался взойти на небеса, но

был сброшен вниз, в преисподнюю, за свою гордыню, и стал «князем мира сего» -

великим Обманщиком, Лжецом, Искусителем, Мастером Иллюзий (см. O'Grady, 1989: 3-22). Мы с интересом замечаем, что исследуем как раз все эти аспекты архетипической

защитной системы.

Здесь мы приводим сокращенную версию захватывающего описания падения Люцифера

Аллана Уотса:

Теперь среди ангелов, сотворенных Богом, был один, настолько превосходящий по

красоте всех остальных, что его называли Люцифер, Носитель Света... Первое, что

заметил Люцифер,- невероятное величие, которым одарил его Бог. Он понял, что для

Всемогущего было бы

* Ориген. О началах. СПб.: Амфора, 2000, с. 69-71.

невозможно сотворить ничего более совершенного, так что он, Люцифер, действительно -

триумфальный венец творения Бога.

Он вновь посмотрел в сердце Святой Троицы, и по мере того, как его пристальный взгляд

все глубже и глубже погружался в эту бездну света и огня, он начал воспринимать

божественное видение будущего. И здесь, к его вящему изумлению, он увидел, что Бог

готовит на небесах чертоги, расположенные еще выше, для созданий в высшей степени

грубых и несовершенных. Он увидел, что ему суждено стать ниже в небесной иерархии, уступив существам - почти что зверям ¦- чьи тела, покрытые шерстью, были из плоти. В

довершение всего он увидел, что женщине суждено стать его Королевой. Но хуже всего

было то, что он увидел как Логос-София, сам Сын Божий должен был стать человеком и

поместить одно из этих «низких тел» на самом Небесном Троне.

Все увиденное посеяло (inflamed) в Люцифере тайну по имени Злоба. По велению своего

сердца, по своей собственной воле он предпочел свою ангельскую славу Божественному

промыслу, который состоял в том, что Он должен «связать себя» с человечеством.

Люцифер смог сразу увидеть, что означает эта его злоба. Тем не менее, он посчитал, что

бунт, вечный бунт более почетен, чем оскорбление его ангельского достоинства и

принесение почестей телу, менее просветленному и одухотворенному, чем его

собственное. Он уверил себя в том, что Божественная мудрость уклонилась с верного

пути, и он решил не принимать участия в таком недостойном помрачении во всем

остальном прекрасного устройства творения. Конечно, он должен был покориться

величайшему гневу и был отвергнут Тем, кто, в конце концов, был Бытием его бытия.

Вместе с Люцифером пало множество других ангелов - они все во главе с Люцифером

повернулись спиной к Блаженному Взору, улетая прочь от Божества, падая в вечный

закат, туда, где Бытие граничит с Ничто, во Внешнюю тьму. Вот так они предпочли

служить у Ничто вместо служения Бытию, став таким образом отрицателями, делая все

возможное для того, чтобы расстроить созидательную работу Бога над творением, но

более всего способствуя развращению плотского человечества, которое Он намеревался


прославить. Вот так целый сонм ангелов стал бесами, а их князем стал Сатана, Враг и

Вельзевул, Повелитель Мух.

(адаптировано из Watts, 1954: 41-3)

В качестве амплификации эта мифическая традиция свидетельствует о том, что

происходит с целостной Самостью и ее интегрированной связью с эго как со своим

«отделением » («affiliate »)(см. Neumann, 1976), когда травма делает воплощение

невозможным. Темнота Самости не может оставаться связанной с ее светом и отступает, сохраняясь в такой архаичной нечеловеческой форме, как ярость, бунтарская воля

(сопротивление изменению). Воплощение становится возможным только в результате

роста толерантности к аффекту в психотерапевтическом процессе - с этого момента

темная и светлая стороны Самости начинают интегрироваться. Однако этот процесс

является очень бурным - подобно гневу Афродиты, обнаружившей, что ее божественный

сын спустился до любви к простой смертной.

Добровольная жертва и воплощение

Второй важный момент, на который мы обращаем внимание в заключительной части

истории, это то, что Психея в итоге «приходит в себя » и добровольно покоряется гневу

Афродиты, которую она оскорбила. Здесь Психея окончательно искупает то высокомерие, которое положило начало нашей истории. Всю красоту и почитание, «украденные » ею у

богини, Психея символически возвращает законному «объекту». В этом состоит момент

принесения добровольной жертвы, который так интересовал Юнга. С него начинается

процесс очеловечивания, сопровождающийся переживаниями телесной боли и унижения

(бичевание и избиение). Ей повелевают пройти через невозможные трудности (задания), но теперь «сакрализованное » эго находится под водительством божественного. Каждая

невыполнимая задача становится исполнимой при помощи чудесного вмешательства с

«божественной» стороны жизни, так что трансперсональное теперь содействует развитию

эго. Это становится возможным только после принесения в жертву идентификации с

божеством.

Мотив добровольной жертвы Психеи сходен с историей распятия Христа. Вот что об этом

сказал Юнг:

... полный провал выражен в словах, произнесенных на кресте: «Боже Мой, Боже Мой, для

чего Ты Меня оставил?». Если вы хотите понять глубину трагедии, заключенной в этих

словах, вы должны признать: они означают, что Христос понял - вся его жизнь, которую

он искренне посвятил истине в соответствии со своими

лучшими убеждениями, на самом деле была ужасной иллюзией. Он прожил свою жизнь, полностью посвятив ей себя, он предпринял честную попытку, но... но на кресте его

предназначение оставило его.

(Jung, 1937 a)

Несмотря на «разочарование» Христа и Психеи, эта парадоксальная ситуация является

выдающимся интегрирующим моментом, который дает начало страданиям, направленным

на окончательное установление нарушенного единства человеческого и божественного.

Теолог Юрген Мольтман обращал внимание на то, что последний крик Христа означает

«не только "Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?", но в то же время и "Боже

Мой, Боже Мой, для чего Ты оставил Себя?"» (Moltman, 1974: 151; курсив мой, Д. К.).


Парадоксален также и вопль Люцифера, распознавшего намерение Бога воплотиться. В

этом вопле слышен космический протест эго, которое идентифицирует себя с духовным, отказываясь от воплощения. Если сущность Бога заключается в отношениях между

божественным и человеческим, то в этот момент не Бог оставляет Бога, а как раз и

начинается воплощение.

Давайте после этих теологических размышлений вернемся опять к нашей истории.

Смирение и беззащитность Психеи перед лицом гнева обиженной богини смягчают

садизм Афродиты, и, подобно Яхве, узревшему смиренное страдание Иова, она начинает

тайно содействовать разворачивающейся борьбе Психеи за окончательное воссоединение

с Эросом. Мы видим это содействие в том, что она отстраненно (bemused) принимает

успешно выполненные Психеей задания, а также в том, что позитивная сторона

нуминозного констеллируется каждый раз, когда Психея впадает в отчаяние, сомневаясь в

своей способности исполнить то, что ей приказали. Используя термины Винникот-та, мы

можем сказать, что, по мере того как Афродита (инфантильная царица нашей истории)

«разрушает» свой объект, а объект (Психея) «принимает это сообщение », постепенно

происходит отказ эго от всемогущества. Тогда Афродита может сказать: «Привет, объект!

Я уничтожила тебя. Я люблю тебя. Ты ценна для меня, потому что ты выжила, хотя я тебя

разрушила» (Winnicott, 1969: 222*).

* Антология современного психоанализа. Т. 1.- М.: Институт психологии РАН, 2000, с.

450.

Радость и отношения между человеческим и божественным

Беременность Психеи является еще одним признаком того, что травматическая защита, с

которой начинается наша история, находится в процессе излечения. Ребенок, которого

назовут Радость, образует отсутствующее третье или, в терминологии Огдена, способность порождать символы, которую невозможно обнаружить в неразделимо

взаимопереплетенной «двойственности в единстве», которой наслаждалась наша пара в

хрустальном дворце демонического любовника Психеи. Итак, несмотря на то, что

поставленные перед Психеей невыполнимые задания вызывают у нее сомнение в себе и

страдания, она в то же время ощущает поддержку изнутри. Можно сказать, что ее

действия руководствуются более глубинной целью, которая заключается в

восстановлении отношений с ее утраченной способностью любить, а это означает

восстановление отношений между человеческим и божественным, которые была

«разрушены» при травматических обстоятельствах начала нашей истории.

Тем не менее мы можем заметить напряжение между покорностью Психеи своей

божественной госпоже и ее человеческим - слишком человеческим - любопытством

(своенравием эго) при исполнении ею последнего задания, когда, неся с собой из Тартара

баночку с красотой Персе-фоны, она опять не смогла ему противиться. Однако на этот раз

настигающее ее возмездие богов довольно умеренно - сон, от которого Эрос - теперь

прошедший трансформацию и «очеловеченный » своей раной - может с легкостью

пробудить ее.

В заключительном акте нашей драмы закрепляется взаимосвязь между личным и

трансперсональным мирами - достигается окончательная символическая цель, к которой

шла наша история,- брачный союз между божественным и человеческим. Эрос ищет

благословения и помощи Зевса для этого брака, и, к нашей величайшей радости, Зевс

отвечает:


Хоть ты, сынок, господин мой, никогда не оказывал мне должного почтения, присужденного мне собранием богов, а, наоборот, грудь мою... часто поражал ударами и

нередко позорил грехами земных вожделений, так что пятнал мою честь и доброе имя, заставляя нарушать законы, в особенности Юлиев закон, и общественную нрав-

10 КалшедД.

ственность позорными прелюбодеяниями; унизительным образом ты заставлял меня

светлый лик мой изменять на вид змеи, огня, зверей, птиц и домашнего скота,- но все же, памятуя... о том, что ты вырос на моих руках, я исполню все твои желания, сумей только

уберечься от своих недоброжелателей. А еще, в ответ на это благодеяние, должен ты, если

на земле в настоящее время находится какая-нибудь девушка несравненной красоты, отдать мне ее в вознаграждение.

(Neumann, 1956: 52) Щит. рус. перевоЗ стр. 201].

В этом забавном признании беспомощности перед властью, которой обладает над богами

Эрос, властью впутывать других богов в человеческие дела, включая воплощение их в

животных и тому подобное (беспомощный Зевс настаивает на том, чтобы испытать все

это вновь, если только подвернется привлекательная девушка!), мы видим, какую важную

роль играет Эрос в процессе нисхождения бога в человеческую душу и то, насколько

сильно, по видимости, божественное нуждается в человеческом для того, чтобы стать

реальным.

В заключительном эпизоде нашей историй Зевс призывает всех Олимпийских богов на

пир, где он представляет им молодого Эроса и объявляет об ограничениях, которые он

намеревается наложить на него:

Решил я какой-нибудь уздой сдержать буйные порывы его цветущей молодости; хватит с

него, что ежедневно его порочат рассказами о прелюбодеяниях и всякого рода сквернах.

Уничтожить надлежит всякий повод к этому и связать мальчишескую распущенность

брачными путами. Он выбрал некую девушку и невинности лишил ее; пусть же она

останется при нем, пусть он ею владеет и в объятиях Психеи да наслаждается вечно

любовью.

(там же) [стр. 202]

Затем Зевс посылает Гермеса для того, чтобы перенести Психею на небеса, где он дает ей

чашу с амброзией, делающую ее бессмертной, обеспечив таким образом вечность их

брачных уз. Вскоре после брачного пира у них родилась дочь, миф говорит нам, что «на

языке смертных ее зовут Радостью» (там же: 53). Имея в виду, что Психея стала

бессмертной, мы могли бы задать вопрос, является ли Радость божественной или

человеческой?

Здесь мы должны вспомнить предупреждение Эроса,- если когда-нибудь его облик

предстанет перед Психеей «при свете», если она когда-нибудь действительно взглянет на

него как на «другого » в хрустальном дворце, то ее ребенок будет смертным. Другими

словами, божественность ее ребенка (а также и любовника) может быть обеспечена только

тем, что она останется бессознательной. Однако Психея идет на риск разрушения своего

божественного возлюбленного, раскрывая его демонический аспект, и это не препятствует

ее вознесению в стан Олимпийцев. Таким образом, эта история представляет собой ясное

предупреждение о том, что мы не всегда должны прислушиваться к богам, особенно если


их присутствие как фигур архети-пической системы самосохранения отрезает нас от

жизни в реальном мире. Наша история оставляет неразрешенной эту проблему- по

существу, парадокс. Он состоит в том, что Радость одновременно является и

человеческим, и божественным, а не или/или, и что путь к ней лежит через самозабвенный

порыв (Психеи) и унижение (Эроса), когда в муках человеческих отношений как

человеческое, так и божественное преобразуется в любовь.

10*

Глава 9

Птица Фица и темная сторона Самости

Эта история, как и «Принц Линдворм» (глава 10), относится к типичным «сказкам об

убийце и деве », в которых злой волшебник, дьявольский пришелец или чудовищный

дракон соблазняет или похищает невинных дев, убивая или съедая их до тех пор, пока не

раскрывается источник его силы, что приводит к его уничтожению или трансформации. В

отличии от истории Рапунцель, в которой опекающая сторона системы самосохранения

была относительно милосердной, в этих сказках представлен злой, демонический «опекун

», персонифицирующий тотальную разрушительную агрессию. Так как агрессия является

частью защиты, то обе эти истории могут кое-чему научить нас, поведав о природе

системы самосохранения при ранней травме, а особенно о преследующей стороне нашего

Защитника/Преследователя, функционирующего как персонификация примитивных

агрессивных энергий психики, направленных на «я ». Когда во внутреннем мире

присутствует Защитник/Преследователь, агрессия, которая в норме может быть

использована эго для сепарации/дифференциации, отрезана от сознания и проявляется в

демонической форме, нападая изнутри.

История о Птице Фица*, близкая сказкам о Синей Бороде, стала предметом нескольких

теоретико-клиничес-

* В русском переводе - «Чудо-птица»; в немецком оригинале - «Fitcher Vogel» (см.

примеч. к стр. 314).

ких исследований юнгианских авторов. В особенности следует отметить работы Катрин

Аспер (Kathrin Asper, 1991) и Верены Каст (Verena Kast, 1992), поместивших в центр

своих исследований саморазрушительную энергию этой фигуры. Аспер истолковала образ

злого волшебника в «Птице Фица » как негативный анимус женщины, ту внутреннюю

мужскую фигуру, которая «разрубает и разрывает ее «я>> на кусочки» (Asper, 1991:125).

Она рассматривает эту фигуру как симптом глубокого нарушения в отношениях мать-

ребенок, главным образом ведущего к нарциссичес-ким расстройствам личности. Она

также убеждена в том, что эта дьявольская фигура может появляться и в сновидениях

мужчин как «негативная тень»(там же: 128). Подход, которого мы придерживаемся в

отношении этой фигуры как персонификации защит первичной амбивалентной Самости, несколько отличается от более классической юнгианской ме-тапсихологии Аспер.

Верена Каст, представляя интересную вариацию классического подхода, более близкую

нашему анализу этой фигуры, приводит случай молодого человека, проходящего анализ, в

котором тиранический садистический «гигант » овладевает пациентом изнутри, врываясь

в отношения переноса и ужасая как пациента, так и его аналитика. Однажды ее пациент

как будто бы в состоянии одержимости сказал:


Вы заставили меня плакать в прошлый раз. Не делайте так больше!.. Я отхлестаю вас

цепями! Я закую вас в цепи и изобью вас! Потом я возьму металлический прут и буду

бить вас этим прутом! Вы будете истекать кровью... Я погоню вас перед собой, как

животное.

(Kast, 1992: 183)

В этот момент Каст сама испугалась и остановила своего пациента, на чьем лице

отразился сильный страх - страх фантазии, овладевшей им. При последующем

обсуждении пациент сказал:

Пожалуйста, простите меня. Вы знаете, это не я произвожу эти фантазии. Их делает очень

большой человек... вроде гиганта, очень серьезный, очень требовательный. Он не хочет, чтобы я плакал, он хочет, чтобы у меня была хорошая работа, он не хочет, чтобы я

боялся... он терроризирует меня.

(там же: 184)

Каст проинтерпретировала этого внутреннего «террориста >> как «разрушительную

фантазию всемогущества » и отнесла ее к пограничной психопатологии, главным образом

к первичной агрессии, направленной на защиту «я » в моменты крайней уязвимости. Мы

ясно видели такие самонападения, направленные «против зависимости», в случаях, приведенных в главах 1 и 2. Теперь давайте обратимся к сказке и посмотрим, как

мифология представляет дьявольскую сторону нашей архетипической системы

самосохранения.

Птица Фица

Как и в сказке о Рапунцель в начале нашей истории два мира, мир реальности и мир

воображения разделены между собой - но на этот раз не просто стеной, а огромным

расстоянием и темным лесом, разделяющим земной мир человеческих «дочерей» и

«заколдованный» мир волшебника. Как мы видели в представленных клинических

случаях, на личностном уровне эта жесткая сепарация представляет собой неизбежный

результат травматического нарушения «переходных процессов» при отсутствии

достаточно хорошей родительской поддержки в раннем детстве. После этого нарушения

первичные аффекты архетипической психики не становятся персонифицированными и

преобразованными из своих исходных недифференцированных «магических» форм в

смягченные, модифицированные человеческие формы. Мы также видели и то, что в

результате нарушения переходных процессов мир воображения показывает себя всегда

«негативно» и персонифицирует себя в дьявольской фигуре, которая насылает чары на

определенного представителя замкнутого на реальность эго.

Итак, наша сказка начинается с серии околдовываний, которые мы можем себе

представить как «попытки » мира воображения втянуть привязанное к реальности эго в

какую-либо форму взаимодействия с бессознательным (подобное похищению Гадесом

Персефоны). Однако при отсутствии адекватного, стоящего на своем эго такие попытки

неизбежно приводят к саморазрушению, и нет более отвратительных образов этого

разрушения, чем в истории о Птице Фица. Ниже мы приводим сказку, разбив ее на две

части.

Сказка1: часть I


Жил-был однажды на свете колдун; обернулся он нищим и стал ходить по домам и

милостыню просить и хватал красивых девушек. И никто не знал, куда он их уносит, так

как с той поры их никто больше нигде не видел.

Вот подошел он раз к дому одного человека, у которого было три красивых дочери; а был

у колдуна вид бедного, дряхлого старца, и висела у него за плечами сума, будто для сбора

подаяний. Попросил он дать ему немного поесть. Вышла из дому к нему старшая дочь и

хотела подать ему кусок хлеба, но только он к ней прикоснулся, как тотчас пришлось

девушке прыгнуть к нему в суму. Потом он ушел оттуда быстрыми шагами и отнес ее в

темный лес, в свой дом, а стоял он в самой гущине леса. В том доме было все убрано

очень красиво; и дал ей колдун все, что только она пожелала, и сказал:

¦- Моя любушка, тебе у меня понравится, все у тебя будет, чего только душа твоя

пожелает.

Так продолжалось несколько дней, и вот однажды он ей говорит:

- Мне надо будет из дому отлучиться и оставить тебя на короткое время одну; на тебе

ключи от дома, и можешь всюду ходить и все рассматривать, только не смей заходить в

одну из комнат, открыть ее можно вот этим маленьким ключиком; делать это я тебе

запрещаю под страхом смертной казни.

Дал он ей еще яйцо и сказал:

- Это яйцо береги как следует, а лучше всего носи его всегда при себе; если оно пропадет, то случится из-за этого большое несчастье.

Взяла она ключи и яйцо и обещала выполнить все как следует. Когда он ушел, стала она

бродить по дому, обошла его весь снизу и доверху и осмотрела все; комнаты сияли

серебром и золотом, и ей казалось, что ни разу в жизни не видела она подобной красоты.

Наконец она подошла к запретной двери, хотела было мимо нее пройти, но любопытство

не давало ей покоя. Она осмотрела ключик, а был он похож на все остальные, вставила его

в замочную скважину, слегка повернула - и вдруг дверь отворилась.

Но что же увидела она, войдя в комнату?

Стояло там посредине большое окровавленное корыто, и лежали в нем изрубленные

люди; поодаль стояла плаха, и лежал на ней блестящий топор. Она так сильно испугалась, что яйцо выскочило у нее из рук. Она подняла его и стала стирать с него кровь, но

напрасно она старалась - кровь

тотчас опять появлялась на яйце; терла она его, вытирала, но ничего из этого не вышло.

А вскоре воротился домой из своих странствий колдун, и первое, что он потребовал, были

ключик и яйцо. Она подала их ему, но при этом дрожала, и увидел колдун тотчас по

красному пятну, что она была в кровавой комнате.

- Если ты входила против моей воли в ту комнату,- сказал он,- то должна будешь теперь

против своей воли опять вернуться туда. Твоей жизни пришел конец!


Он бросил ее наземь и потащил туда за волосы; отрубил ей на плахе голову, всю ее

изрубил на куски - и потекла кровь по полу. Кинул он ее потом в корыто, туда, где лежали

и остальные.

- А теперь надо будет мне притащить и другую,- сказал колдун и, обернувшись нищим, стал опять ходить по домам и просить милостыню.

И подала ему вторая сестра кусок хлеба, он поймал ее, как и первую, лишь только к ней

прикоснулся - и унес ее с собой. Пришлось ей не лучше, чем ее сестре,- ее тоже погубило

любопытство. Открыла она кровавую комнату, заглянула туда и поплатилась за это

жизнью.

А колдун отправился снова и принес третью сестру, но та оказалась умной и хитрой. Дал

он ей ключик и яйцо, а сам ушел из дому. Но она сначала бережно спрятала яйцо, а потом

осмотрела весь дом и, наконец, вошла в запретную комнату и- ах! - что же она увидела!

Обе ее любимые сестры лежали в корыте, убитые и порубленные.

Но она подняла их и собрала по кускам, сложила их вместе, как должно, голову, руки и

ноги. И когда все было сложено как следует, они начали сами собой двигаться, срослись -

и обе девушки открыли глаза и ожили снова.

Они обрадовались, стали целоваться и обнимать друг дружку. А тут вернулся колдун и

потребовал тотчас ключик и яйцо и, не найдя на нем и следа крови, сказал:

- Ты испытанье выдержала и должна стать моей невестой.

И потерял он над ней теперь всякую власть и должен был исполнять все, что она

потребует.

Итак, мы видим здесь архетипическую историю, в которой заглавную роль играет

садистическая фигура расчле-нителя, несущего, по-видимому, образ непреодолимого зла, не желающего ничего другого, кроме уничтожения всего человеческого. И все же у

нашего волшебника есть некоторые черты, которые усложняют эту простую интерпрета-

цию. Волшебник дает своим жертвам яйцо - символ жизненного потенциала, и просит

сохранить его. Только третья дочь справляется с этим заданием,- отложив яйцо в сторону, она делает все возможное, чтобы избежать кровавой комнаты и собрать заново

расчлененных сестер. Яйцо является важным символом в этой истории, часто

встречающимся в других сказках и мифах. Обычно он представляет жизненный принцип

во всей целостности - недифференцированную всеобщность (totality), обладающую

потенциалом к творческому бытию, воскрешению (Пасха) и несущую надежду - надежду

на жизнь в этом мире (см. Cooper, 1978:60).

Пример появления этого символа мы можем найти в литовской сказке под названием «Как

дровосек перехитрил дьявола и женился на принцессе » (см. von Franz, 1974: 227-9), в

которой яйцо служит непосредственным носителем связи между мирами воображения и

реальности. Оно имеет какое-то отношение к существу, способному вести творческую

жизнь в обоих мирах одновременно. Дровосек спасает королевскую дочь от дьявола, из

глубины преисподней, где тот держит ее в хрустальном дворце, похожем на чудесную

«золотую клетку» нашего волшебника, в которой он удерживает трех своих жен до того

переломного момента, когда, одолеваемые любопытством, они нарушают его запрет. В

сказке о дровосеке герой превращается в муравья и спускается в бездну в поисках


принцессы. Он находит ее сидящей у окна в хрустальном дворце. Принцесса приходит в

восторг, увидев его, однако теперь перед ними (как и перед Рапунцелью) встает вопрос, как отсюда выбраться. В конце концов принцесса вспоминает, что она прочла в книге

дьявола, что в неком дереве спрятано бриллиантовое яйцо, и если кто-нибудь перенесет

его в верхний мир, то там же окажется и хрустальный дворец. (Мы могли бы истолковать

это как освобождение воображения от плена подземного мира, т. е. освобождение его от

защитной функции, от роли фантазии, оторванной от реальности.) Дровосек превращается

в разных животных для того, чтобы добыть яйцо, и когда, наконец, ему это удается, из-

под земли возникает хрустальный дворец вместе с королевской дочерью. После этого

принцесса и дровосек женятся и живут счастливо в этом хрустальном дворце (теперь

установлена связь между воображаемым и реальным).

Фон Франц говорит:

Хрустальное яйцо неразрушимо par exellence*; оно является (как в восточной, так и в

западной алхимии и философии) символом Самости в ее высшей неразрушимости... яйцо

находится в руках разрушительного подземного мира... оно должно быть поднято

наверх... принцесса помогает в этом. Она читала книгу дьявола о магии, поэтому она

знает, где находится яйцо и как его поднять на поверхность земли.

(там же: 234)

В сказке о Птице Фица злой волшебник дает своим заколдованным женам ключ к их

собственному спасению. Он поручает заботливо хранить яйцо до его появления и говорит

им, что они должны все время носить это яйцо с собой, так как может случиться большое

несчастье, если они потеряют его. Таким образом, волшебник не является абсолютно

злым, он, видимо, хочет, чтобы кто-то избежал его убийственной деструктивности. В

плане его собственной трансформации мы могли бы сказать, что в «испытании », уготовленном волшебником, скрыта тайная надежда на то, что однажды он найдет кого-

то, кто будет достаточно сильным для того, чтобы освободить его от присущей ему

ужасной власти и обратить в человека! Это напоминает нам о том, что в мифологии все

волшебники и ведьмы живут развоплощенной «демонической» жизнью, они всегда

изолированы от общества, всегда вне времени и пространства в волшебном мире, застрявшие в «зачарованности». Соответственно, они постоянно пытаются захватить

людей, принадлежащих реальному миру,- обычно детей или прекрасных (беззащитных) дев. Именно неуязвимость волшебников бесконечно поддерживает их развоплощенность.

Мы могли бы сказать, что они пытаются «воплотиться» - войти в пространственно-

временной мир, принять его ограничения. Они не могут воплотиться иначе, как через

обладание кем-то реальным, поэтому наш волшебник похищает человеческих дочерей, отчаянно ища воплощения. Но, согласно своей природе, он продолжает расчленять их, снова и снова развоплощая их в деструктивной фантазии, пока, наконец, он не встречает

ту, которая превзошла его в ловкости и хитрости. Ее способность обрести власть над

волшебником связана с тем, что она отвела некоторую часть

* По преимуществу (франц.)

его отщепленной агрессивной энергии (кровавая комната), оставшись при этом не

разрушенной этой энергией. И он помогает осуществить это, вручая ей яйцо.

Тот факт, что волшебник дает ключи к своей собственной трансформации и к

трансформации третьей жены, подтверждает предположение, что он является символом

того, что Юнг назвал «архаичной амбивалентной Самостью», которая еще не очеловечена


соответствующим образом. В диаде волшебник/беспомощные, невинные жены Самость в

сказочной истории, в основном, находится на стороне зла. Эрих Нойманн назвал такую ее

форму «негативистичной Самостью» (Neumann, 1976), функция которой состоит, скорее, в

расщеплении (расчленении) личности, чем в ее интеграции. Это необычный для

юнгианского подхода взгляд на Самость. Обычно Самость понимается как руководящий и

объединяющий центр психики, ассоциирующийся с образами целостности (круг) или

объединения противоположностей внутри высшей общности (totality) (мандала). Самость, переживаемая как нечто пугающее или нуминоз-ное, в юнгианской теории обычно

идентифицируется с позитивной стороной нуминозного, проявляющейся во всех

символах, связанных с человеческим переживанием божественного. В роли координатора

психического развития Самость рассматривается как внутренний фактор, организующий

процесс индивидуации вместе с эго, как со своим младшим компаньоном (affiliate). Этот

довольно оптимистичный взгляд на Самость соответствует действительности, исключение

составляет ситуация тяжелой психической травмы.

Один из центральных пунктов этой книги состоит в том, что изложенная выше

оптимистическая точка зрения на Самость должна быть скорректирована с учетом

понимания того, что происходит во внутреннем мире, когда психическая травма

прерывает нормальные процессы «воплощения». Из-за психической травмы Самость не

имеет возможности претерпеть очеловечивающее преобразование, оставаясь, таким

образом, архаичной. И тогда Самость проявляется в форме радикальных

противоположностей, которые находятся в состоянии войны друг с другом; добро против

зла, любовь против ненависти, исцеление против разрушения. Такой ход рассуждений

подводит юнгианс-кую теорию близко к положениям теории объектных отношений - при

учитывании, однако, важнейшего вклада Юнга - осознавания нуминозного измерения

архаичной ди-

намики Самости, с одной стороны, и с другой стороны - ее мифологических эквивалентов.

В нашей истории волшебник представляет собой темный аспект Самости, хотя в его

жесте, связанном с вручением яйца, содержится намек на его благожелательную сторону, а также доказательство его несомненного желания трансформации. Итак, он представляет

собой антиномию - сочетание (conjunction) противоположностей - амбивалентность. В

мифологии архетипические представители амбивалентной природы архаичной Самости

всегда являются Трикстерами. Любимым примером Юнга был Гермес/ Меркурий.

Трикстер идеально подходит для роли носителя (agent) трансформации, так как несет в

себе две стороны расщепленной психики. Трикстер и злой, и добрый, любящий и

ненавидящий, мужчина и женщина, он в своем образе сводит вместе противоположности, в то же время оставляя их дифференцированными. Изменяя форму по своему желанию, он

является преобразователем, претерпевающим трансформацию.

В тех психологических и мифологических системах, где посредничающий Трикстер все

еще не материализовался, благожелательный и злотворные аспекты Самости расщеплены

на две фигуры, черную и белую, в то время как третий посредник (часто герой или

героиня повествования) вовлечен (а) в борьбу за обретение целостности. Например, мы

видим это в греческом мифе о Деметре/Персефоне, где Зевс, бог неба, со своей

божественной птицей, орлом, представляет позитивную сторону Самости, в то время как

Гадес, пленитель душ, представляет ее негативную сторону, а дочь Деметры, Персефона

(с помощью Меркурия), является связующей нитью между этими двумя

противоположностями. В нашей христианской традиции - это раскол между Небесным

Отцом или Логосом, с одной стороны, и падшим человечеством, находящимся под

властью падшего ангела Люцифера, с другой; Христос же является посредником, ведомым


Святым Духом. Мотив этого тройственного динамизма звучит и в египетском пантеоне, где Осирис представляет позитивную, или светлую сторону Самости, его брат Сет -

злобную, или темную сторону, а Изида - крылатая женственная сущность (principle), вместе со своим сыном Гором устанавливает посредническую связь. Подобно третьей

дочери, исполняющей посреднические функции в нашей сказке, Изида также оживляет

разрубленного на куски Осириса. Она собирает разбросанные

фрагменты его тела, объединяет их и оплодотворяет сама себя, Гор же является плодом

этого союза.

Эти великие архетипические истории дают нам богатую палитру образов, относящихся к

процессу, посредством которого Самость объединяется и воплощается в истории. Как бы

то ни было, но основная идея заключается в том, что Самость не может достигнуть этого

без претерпевания противоположностей на человеческом уровне сознания. Другими

словами, только в жизни человека могут быть интегрированы эти великие архетипические

силы (dynamisms).

Любовь и агрессия в эволюции здорового эго: Винникотт

Мы уже видели, что не-юнгианская психоаналитическая теория обладает другим

понятийным аппаратом для описания этих открытий. Понимание Винникоттом процессов

человеческой жизни, позволяющих осуществлять столь невероятное свершение, поможет

нам прояснить некоторые аспекты нашей сказки - в особенности понять, как третьей жене

в итоге удается перехитрить волшебника, притворившись птицей - Птицей Фица.

Для глубинной психологии основной вопрос относительно процесса развития звучит так:

«Каким образом ребенок переходит от стадии первичной бессознательной идентификации

к стадии дифференциации «я»-объект?» На языке Винникотта: «Каким образом ребенок

развивает способность жить в переходном состоянии (transitional living), между

реальностью и фантазией, там, где символический язык и игра служат формированию

здорового эго? >> На языке Фрейда: «Каким образом ребенок переходит от иллюзии

всемогущества - Принципа Удовольствия - к Принципу Реальности? » На языке

юнгианской традиции: «Каким образом эго сепарируется от нуминозных энергий

Самости, в то же время сохраняя связь с Самостью? » Здесь прозвучали основные для всех

направлений глубинной психологии вопросы касательно развития ребенка, ответы на

которые весьма существенны для клинической практики.

С точки зрения Винникотта, достижение этих задач развития зависит от того, насколько

по мере взросления ребенка отзеркаливались либидозные и агрессивные компоненты его

«истинного я ». В своих ранних работах Винникотт делал акцент на любовной

привязанности матери и

точности ее эмпатии в ответ на потребности ребенка (ли-бидозная сторона). В поздних

работах Винникотт подчеркивал решающее значение деструктивных импульсов ребенка

(агрессивная сторона) для преодоления симбиоза с его чувством всемогущества.

Любовь

Любовь, аспект удовлетворения потребностей в этом процессе, выглядит следующим

образом. Новорожденный ребенок устанавливает с матерью союз, позволяющий ему

удовлетворять свои потребности, когда он сосет грудь или бутылочку, находясь в

безопасной атмосфере, поддерживаемой приятными ощущениями материнского запаха, теплого прикосновения, нежными звуками и восхищенным взглядом. Это блаженное

состояние любви вскоре сменяется фрустрацией и периодами дискомфорта из-за

несовершенства материнского внимания. К примеру, некоторые кормления становятся

менее приятными, чем другие,- то молоко в бутылочке оказывается слишком холодное, то

мать отвлекается на что-то, когда кормит ребенка. Постепенно ребенок начинает

организовывать свои счастливые «хорошие» чувственные переживания блаженства вокруг

одного образа матери/«я», а свои «плохие» чувственные переживания вокруг другого

образа матери/ «я ». (Используя юнгианскую терминологию, мы бы сказали, что архетип

расщеплен, или амбивалентен.) Любовь или «либидоз-ные потребности» служат

отличительным признаком «хорошей » матери/ «я », а агрессия или пресечение свободы

(presecution) характеризуют «плохую» мать/«я». Фрустрация в этом процессе не должна

быть чрезмерной, и «хорошие» чувственные переживания и архетип хорошей матери

должны доминировать в этом процессе. В силу незрелости эго переживание как хороших, так и плохих чувств по отношению к одной и той же матери не может быть допущено. Это

может быть осуществлено только постепенно.

«Достаточно хорошая » мать должна отражать и любовь, и агрессию. Говоря о любовной

(либидозной) части «истинного я», Винникотт утверждает, что мать настолько точно

отзеркаливает спонтанные действия ребенка, что «ребенок начинает верить во внешнюю

реальность, которая появляется и действует как будто по волшебству... и не приходит в

столкновение [слишком резкое] с чувством всемогущества младенца» (Winnicott, 1960a, 146). У голод-

ного ребенка возникает галлюцинаторный образ материнской груди, и мать помещает

свою грудь в ту точку пространства, где разворачивается галлюцинация ребенка.

Когда это происходит, ребенок начинает верить в существование внешней реальности, которая появляется и действует как бы по волшебству; все происходит таким образом, что

входит в противоречие с ощущением всемогущества ребенка. Только на этой основе

ребенок может постепенно отказываться от всемогущества. «Истинное я» обладает

спонтанностью и таким образом включается в течение событий внешнего мира. Теперь

ребенок может начать испытывать радость от иллюзии всемогущего творения и

управления, чтобы затем постепенно подойти к осознанию иллюзорного элемента, факта

игры и воображения. Это составляет основу символа, который сначала представляет собой

как спонтанность или галлюцинацию ребенка, так и созданный и полностью (ultimatiiy) катектированный внешний объект.

(Wmnicott, 1960а, Н6)

В том случае, если мать «достаточно хороша », ребенок получает удовольствие от

иллюзии полного соответствия между внешней реальностью и его собственной

способностью к творчеству. Из взаимопроникновения того, что предоставляет мать, и

того, что ребенок инициирует изнутри своей собственной спонтанности, образуется некая

смесь. Винникотт пишет:

Он [переходный объект] представляет собой результат соглашения между нами и

ребенком, и мы никогда не спросим: «Ты сам придумал или это было представлено тебе

извне?» Здесь важно то, что никто не ждет определенного ответа на этот вопрос, и сам

вопрос подобного рода является ненужным.

(Wirmicott, 1951: 12")


Если это первичное всемогущество проживается адекватно, то основная задача матери

затем будет заключаться в том, чтобы разочаровать (disillusion) младенца. Если первая

стадия была «достаточно хорошей», то ребенок действительно может извлечь пользу из

переживания фрустрации, так как неполное приспосабливание к потребности придает

объекту качество реальности, то есть делает его как ненавидимым, так и любимым.

* Антология современного психоанализа. Т. 1.- М.: Институт психологии РАН, 2000, с.

198.

Винникотт поясняет, что этот процесс не ограничивается периодом младенчества, но

является перспективой всей жизни, и мы уже выдвинули предположение, что сказки в

основном посвящены этому процессу.

Задача принятия реальности остается нерешенной до конца, ни один человек не может

освободиться от напряжения, связанного с наличием внутренней и внешней реальности, а

освобождение от этого напряжения обеспечивается промежуточной областью опыта, которая не подвергается сомнению (искусство, религия и т. д.). Эта промежуточная

область является непосредственным продолжением области игры маленького ребенка, который «потерялся» в этой игре.

(там же: 13*)

Во второй части сказки о Птице Фица эта промежуточная область опыта появляется после

того, как третья жена обретает власть над дьявольскими энергиями волшебника и ей

удается перехитрить (trick) Трикстера, притворившись птицей. Волшебник, в свою

очередь, поддается этим хитростям и таким образом содействует собственной гибели в

пламени огня.

Агрессия

Говоря об агрессивном аспекте диады дитя/мать, Винникотт называет состояние, с

которого начинается развитие ребенка, состоянием всемогущества или «объектного

отношения ». Эта стадия всецело основана на иллюзорных проективных идентификациях.

Он назвал состояние, к которому движется ребенок, «использованиемобъекта», подразумевая под этим способность ребенка использовать объект, который «находится

вне досягаемости (out there)» (Winnicott, 1969: 218-28).

Деструктивность является важной частью этой дифференциации. По мере того как мать

начинает отделяться от ребенка, у ребенка появляется импульс уничтожить мать. Вопрос

заключается в том, выдержит ли мать жестокость ребенка без ответного воздействия

(выдерживание (survival) по Винникотту означает просто неизменность установки перед

лицом деструктивного гнева). Здесь мы приводим знаменитое описание Винникотта: Там же, стр. 198-199 (с ред.).

После «установления субъектом отношений с объектом» произойдет «разрушение объекта

субъектом (так как объект становится внешним); и тогда может случиться, что «объект

переживает свое разрушение субъектом». Но этого может и не произойти. Таким образом, в теории объектных отношений появляется новый аспект. Субъект говорит объекту: «Я

разрушил тебя», и объекту нужно принять это сообщение. И тут субъект говорит:

«Привет, объект!», «Я уничтожил тебя», «Я люблю тебя», «Ты ценен для меня, потому что

ты выжил, хотя я тебя разрушил», «Пока я тебя люблю, я буду тебя уничтожать в


бессознательных фантазиях». Здесь и начинаются фантазии индивида. Теперь субъект

может использовать объект, который сумел выжить.

(там же: 90* )

В модели Винникотта внутренний мир развивается бок о бок с внешним миром, который

может обогатить внутренний мир. Объектный мир может быть полезен ребенку. Ребенок

может набирать вес, беря пищу из внешнего мира. Ребенок расстается с основанной на

всемогуществе иллюзией самодостаточности, позволяя себе испытывать любовь и

ненависть по отношению к матери. Отныне ребенок обладает «бинокулярным» зрением.

Неожиданно появляется перспектива глубины и запускается процесс сепарации/ин-

дивидуации.

Любовь и агрессия вместе

Теперь, если одна и та же мать может и вынести атаки агрессивного ребенка и отзеркалить

спонтанные действия любящего ребенка,- происходит нечто чудесное. Винни-котт бы

сказал, что одновременно рождаются внешний и внутренний миры. В других работах, как

мы уже отмечали, он описывает это достижение как процесс персонализации или

«вселения» (Winnicott, 1970). Винникотт не рассуждает о том, что именно «вселяется» в

тело, но мы на этих страницах размышляли о том, что «это » и есть неистребимый

личностный дух (демон"*) индивида.

В свете изложенного выше очевидно, что этот процесс должен затрагивать

трансперсональное измерение: архе-

' Там же, стр. 450.

** См. примеч. к стр. 15.

11 Калшед Д.

типические энергии и их постепенное, бурное воплощение. В сказке «Птица Фица »

рассказано именно об этом. Сначала волшебник представляет первичную архаичную

Самость младенца как в ее творческих, так и (здесь особенно) деструктивных аспектах.

Его «чудесный» дом в лесной чаще является фантастическим местом, представляющим

отщепленную позитивную сторону нуминозного - все еще невоплощенного, но

предоставляющего самоублажающее прибежище для заколдованного, привязанного к

реальности эго, представленного в этой истории образами мужчины и трех его дочерей.

Проблема состоит в том, что это «прибежище» имеет потайную комнату, внутри которой

находится все зло, характерное для темной стороны нуминозного в его не поддающихся

изменению формах. Эти две стороны архаичной Самости должны соединиться в

«страдании » дочерей, героинь сказки, и мы видим, как это происходит - две из них

разрубаются на куски. И все же третьей дочери каким-то образом удалось использовать

позитивную сторону нуминозных энергий волшебника - любящая составляющая

«целостности >> заключается в его подарке, яйце. Это позволило ей перенести контакт с

темной стороной нуминозного, заключенной в его дьявольской комнате, и не пасть

жертвой ее деструктивной энергии.

В нашей сказке образ волшебника эквивалентен инфантильной деструктивности

первичного недифференцированного эго-состояния Винникотта - эта деструктив-ность, ставшая дьявольской благодаря травматической фрустрации или абьюзу (подобно Яхве в


истории Иова). Третья жена оказывается в роли всемогущего «объекта» младенца - она

является тем, кто должен вынести его деструктивность (как Иов по отношению кЯхве).

Она делает это, найдя себе защитника от волшебника в лице его самого (также и Иов

поступает с Яхве), т. е. она использует его яйцо и его совет позаботиться о нем. Она

откладывает его в сторону, т. е. она сохраняет свою целостность и свою сущность (center) от расщепления, вступая в сферу архетипических деструктивных аффектов, представленных ужасной потайной комнатой. Эта сосредоточенность (centeredness) позволяет ей вынести деструктивность. Волшебник может сказать: «Привет, объект; - я

уничтожил тебя; но ты обладаешь ценностью для меня, потому что ты выдержала мои

разрушительные действия против тебя... Я люблю тебя...ты станешь моей женой».

Клинический пример

Ситуации быстрого обращения деструктивности в «любовь » часто встречаются в

клинической работе. Замужняя женщина, консультировавшаяся у меня, рассказала мне о

своем муже, постоянно изводившем ее упреками в связи с романом, который был у нее

двадцать лет назад. Он заявлял, что она никогда не давала ему возможности чувствовать

себя любимым или особенным, и был настолько безжалостен в своем занудстве, что

доводил ее до возбужденного состояния такой интенсивности, что у нее стала развиваться

настоящая астма (у нее была склонность чувствовать вину за все). Она старалась изо всех

сил, чтобы удовлетворить его потребности и сделать так, чтобы он переживал те

особенные чувства, в которых, по его заявлению, она ему отказывала. Но это приводило

только к временному смягчению его жалоб и его холодному отчуждению. Она начала

отчаиваться в том, что ей удастся спасти брак. Так продолжалось довольно долго, пока, наконец, в терапии (яйцо) она не начала понимать, что независимо от постоянно

жалующегося мужа, в ее собственной психике существовал волшебник, организующий

нападения на нее, и потайная комната, в которой она регулярно расчленялась при помощи

топора. Она поняла, что жалобы мужа были просто внешним поводом для дьявольского

внутреннего нападения, против которого она была беззащитна. Каждая внешняя жалоба

была усилена топором волшебника внутри нее самой, таким образом, получалось, что ее

муж говорил «правду» о ней - а именно, что она плохой человек! В этой уступчивой

пациентке начала брезжить мысль, что если она решит проблему с мужем, то она впервые

разорвет чары этой внутренней самодеструктивной фигуры.

Постепенно, с помощью психотерапии, она начала входить в контакт со своей

собственной агрессией, т. е. она стала заглядывать украдкой в свою потайную комнату.

Для нее это означало утрату «невинности» - пребывания в роли божественной жертвы

безрассудного мужа, постоянно критиковавшего ее, а значит,- принятие ответственности

за свою собственную ярость и агрессию. Постепенно она все дальше и дальше проникала

в свою запретную комнату, забирая мало-помалу обратно в себя темную энергию

волшебника. Она заявила мужу, что его постоянные жалобы более невыносимы и она

оставит его, если он не прекратит

11*

свои нападки. Она искренне сказала, что ему следует взять на себя некоторую

ответственность за свои собственные чувства по отношению к ней и прекратить скрывать

недостаток собственных чувств за этим нытьем раздутых жалоб на то, что ему не дают

почувствовать себя особенным. К удивлению моей пациентки, эта вновь обретенная

твердость (assertiveness) полностью положила конец его власти над ней. Вся его

высокомерная ярость испарилась, и неожиданно он стал очень человечным и любящим по


отношению к ней - хотя он и нуждался в жене для того, чтобы освободиться от

запугиваний своего собственного инфля-цированного волшебника.

Двойственная природа жертвования

в трансформации системы самосохранения

В нашей сказке возможный брак между волшебником и третьей дочерью представляет -

как и в случае брака заколдованной Рапунцель и ее Принца - окончательно

установившиеся (переходные) отношения между архетипичес-ким миром и человеком.

Однако в данном случае эти отношения не могут быть вполне реализованы после того, как

третья сестра вышла победительницей из ужасной комнаты. Это лишь начало

трансформации системы самосохранения. Волшебнику требуется более глубокая

трансформация, а третья дочь все еще находится в плену в его «чудесном» доме вместе со

своими тайно воскрешенными сестрами, т. е. она все еще является субъектом его инфля-

цирующего колдовства. Она должна найти путь из этого инфляцированного «великолепия

» и возвратиться к человеческой реальности. Ее борьба за это представлена во второй

части сказки.

Как нам известно из данных наблюдения за психологическим развитием детей, а также из

клинической практики, в этом бурном процессе продвижения от генерированной травмой

инфляцированной «околдованности» к укорененному в реальности человеческому эго

требуется принести в жертву инфляцированные энергии архаичной Самости. Все великие

мировые религии описывают это жертвование. Обычно сам бог приносит себя в жертву

ради человека, нисходя от всеобъемлющей полноты, воплощаясь во времени и

пространстве. Это требует ответной жертвы от эго, идентифицировавшегося с Богом (по

Юнгу, от эго, идентифицировавшегося с Самостью).

Используя юнгианский язык, мы говорим о постепенном очеловечивании

архетипического мира, когда participation mistique уступает дорогу сознанию. Эдвард

Эдин-гер представляет это как циклический процесс, в котором инфляцированное эго

ребенка, постоянно противостоявшее родительским дисциплинарным ограничениям, в

унижении отступает, а затем восстанавливается для интимного союза с родителями.

Процесс повторяется вновь и вновь: акт инфляции, наказание, унижение и страдание, восстановление любви. Постепенно в итоге появляется дифференцированное эго, способное выдержать противоположности (см. Edinger, 1972: 41).

В этом процессе есть и любовь, и ненависть. Ребенок «любит» расширять свои

человеческие возможности - возможности эго и сознания, но также он «терпеть не может»

жертвовать богоподобным всемогуществом архетипичес-кой сферы, с которой

идентифицируется его эго. Мария-Луиза фон Франц замечает, что этот процесс

одновременно является

для эго - расширением сознания... но для Бога - ограничением опыта. Этот зеркальный

процесс означает, что великолепный, всемогущий Бог помещается в убогую клетку

человеческого существования. Это поясняется одним из понятий христианской теологии: процесс кенозиса (от греческого «опустошать»), который означает, что Христос (будучи

со своим Отцом до Его воплощения как Логоса, Логоса Иоанна) обладает полнотой Отца, всеохватным единством (oneness) с божественным миром, вне определенности. Как писал

апостол Павел: «но уничижил Себя Самого» - ekonose heauton (Флп. 2: 7). Он уничижил

Себя для того, чтобы стать смертным, уничижил Свою всеохватную полноту и единство

для того, чтобы стать определенным.


(von Franz, 1970: 10)

Другими словами, рост эго влечет за собой двойное жертвование - одновременно и

инфантильной, и инфляционной тенденций. Что касается диады, состоящей из нашего

волшебника и его «невинных», подобных детям жен, живущих в неведомом великолепии, мы могли бы сказать, что обе ее стороны должны пойти на жертву. Мы видели, что

диадическая структура - Защитник/Преследователь и его клиент-невинное дитя - является

базовой несущей конструкцией системы самосохранения. Ее энергии, с од-

ной стороны, невероятно инфляцированны, величественны и «царственны» -это король

или королева, а с другой, в равной степени инфантильны, невинны и имеют жертвенный

характер - это божественная жертва. Как только эта структура «король/ребенок» подходит

к интеграции, обе ее стороны приносятся в жертву посредничающей человечности -

ограниченной и способной принять личную ответственность. Околдованная «невинность»

дочерей потеряна в потайной комнате, волшебник теряет свою колдовскую власть, когда

третья дочь сочленяет (re-members) своих сестер и через это обретает власть над

волшебником.

Птица Фица: часть 2

- Хорошо,- ответила она,- но ты должен сначала отнести на своих плечах моему отцу и

матери полную корзину золота; а там мы и свадьбу справим.

Побежала она тогда к своим сестрам, которых она спрятала в маленькой каморке, и

говорит:

- Настал час, когда я могу вас спасти: злодей должен будет сам отнести вас домой. Но как

только вы окажетесь дома, присылайте мне тотчас подмогу.

Посадила она обеих сестер в корзину, а сверху прикрыла их золотом так, что их не было

видно, потом кликнула она колдуна и сказала:

- Ну, теперь отнеси корзину, да смотри, по дороге не останавливайся и не отдыхай, я буду

смотреть в окошко и за тобой доглядывать.

Взвалил колдун корзину на плечи и отправился в путь-дорогу, но корзина была такая

тяжелая, что пот градом катился у него с лица. Вот присел он немного отдохнуть, но

тотчас закричала из корзины одна из сестер:

- Я смотрю в окошко и вижу, вижу, что ты отдыхаешь, а ну, отправляйся-ка дальше.

Колдун подумал, что это кричит ему невеста, и тотчас двинулся дальше. Вот захотелось

ему еще раз присесть отдохнуть, но тотчас послышался голос:

- Я гляжу в окошко и вижу, вижу, что ты отдыхаешь, а ну, отправляйся живей дальше!

И только он останавливался, как тотчас раздавался голос, и ему приходилось идти дальше, и вот наконец со стоном, запыхавшись, притащил он корзину с золотом и двумя

девушками домой, к их отцу-матери.

А тем временем приготовила невеста дома свадебный пир и велела созвать на него друзей

колдуна. Взяла она череп


с оскаленными зубами, раскрасила его, надела на него венок из цветов, отнесла его наверх

и поставила на чердаке в слуховом окошке, будто он оттуда выглядывает.

Когда все было уже приготовлено, окунулась она в бочку с медом, распорола перину, выкаталась в перьях и стала похожа на белую чудо-птицу, и никто не смог бы ее теперь

узнать. Вышла она после этого из дому; и повстречались ей на дороге некоторые из

свадебных гостей и спрашивают у нее:

- Ты кто, скажи мне, чудо-птица?

- Да я вот из семейства Фица.

- А что же делает невеста молодая?

- Она убрала дом и, гостя ожидая, Глядит в окошко, головой кивая.

Наконец ей встретился и сам жених. Он медленно возвращался домой. И спросил он у нее, как и те гости свадебные:

- Ты кто, скажи мне, чудо-птица?

- Да я вот из семейства Фица.

- А что же делает невеста молодая?

- Она убрала дом и, гостя ожидая, Глядит в окошко, головой кивая.

Глянул жених наверх, увидел разукрашенный череп и подумал, что то его невеста, поклонился ей и ласково ее приветствовал. Но только вошел он вместе со своими гостями

в дом, а тут вскоре явились братья и родные невесты, посланные ей на подмогу. Они

заперли все двери дома, чтобы никто не мог оттуда убежать, и подожгли его со всех

сторон - и сгорел колдун вместе со всем своим сбродом в огне.

В этой части сказки описана окончательная трансформация системы самосохранения и

двух составляющих ее персонификаций, третьей дочери и ее жениха, волшебника. Третья

дочь освобождена, а волшебник сгорает в жертвенном огне. Интересно отметить, что

черты Трикстера, до сих пор присущие только персонажу волшебника, теперь характерны

для образа действий невесты. Это касается ее уловки, когда она спрятала своих сестер в

корзине, укрыв их золотом, ее выдумки с голосом, доглядывающим за волшебником

издалека во время его путешествия, потом ее хитрости, с которой она заманила всех

друзей волшебника в его дом, разослав им приглашения, уловки с раскрашенным черепом

в окне и, наконец, хитрости с медом и перьями, в результате которой все приняли ее за

Птицу Фица, что позволило ей сбежать. Для того чтобы понять вторую

часть сказки, нам следует принять во внимание психологическое значение трикстерного

элемента и его функции как сокрытия, так и защиты, в процессе преобразования ужасных

энергий архетипического измерения в человеческую форму.

Мы уже рассматривали динамическое значение архетипа Трикстера при обсуждении

случая Мэри и ее демона обжорства в главе 1. Здесь мы видели преимущественно

дьявольскую сторону Трикстера - его способность к расщеплению на два компонента

(диссоциации), наведению транса, нападению на связи между компонентами переживания


и в целом направленную на саморазрушительную регрессию. Однако мы также отметили, что Трикстер как божество преддверия в равной степени имеет дело и с посредничеством

между двумя сторонами парадокса и, таким образом, в своем позитивном воплощении

может быть рассмотрен как своего рода персонификация «переходных феноменов »

Винникотта. Будучи антиномичным, он сочетает в себе пары противоположностей и

образует отсутствующее «третье». Следовательно, он идеально подходит для задачи

посредничества между противоположными ар-хетипическими силами (dynamisms), которые бушуют в психике после травмы. Короче говоря, он по своим функциям как

дьяволичен (расщепление), так и символичен (интеграция)*. В своей дьявольской форме

он разрушает связи во внутреннем мире для того, чтобы предотвратить переживание

невыносимого. В своей символической форме он соединяет в целое то, что ранее было

разделено на фрагменты, устанавливая при помощи символа связь между

бессознательным миром и эго. При условии, что травмированное эго укрепилось

настолько, что оно в состоянии в полной мере «иметь в виду» последствия своего опыта, Трикстер освобождается от своей дьявольской роли рас-членителя и с этого момента

действует в интересах индиви-дуации и творческой жизни.

Во второй части нашей сказки выражены позитивные, посреднические функции

Трикстера, поскольку третья жена, теперь достаточно сильна для того, чтобы взять верх

над волшебником, в состоянии прибегнуть к ряду уловок и маскировке для того, чтобы

связать демонический заколдованный мир своего дьявольского супруга со своим миром

* Об оппозиции дьявольское (diabolical) / символическое (symbolical) см. стр. 36.

реальности. Она посылает своих сочлененных (re-membered) сестер обратно в

родительский дом на спине волшебника, который расчленил их в первой части сказки,- в

той же корзине, в которую эти дочери запрыгивали в начале, когда волшебник

«прикасался к ним». С психологической точки зрения, это является примером того, как та

самая энергия, которая угрожает незрелому или слабому эго, впоследствии служит ему на

пользу.

Страдания волшебника, несущего тяжелую корзину, во время этого путешествия являются

юмористическим перевертышем страданий сестер, причиной которых он явился, и

представляют собой постепенное жертвование своими трансперсональными силами.

Теперь ему приходится потеть и напрягать свои силы, колени подгибаются под тяжестью

его, так сказать, «креста », с которым он идет к своей окончательной участи, к

жертвенному огню! И все это под аккомпанемент тревожащего и подгоняющего его

«голоса» невесты, обретшей над ним власть, отплатившей жестокостью за жестокость, подлостью за подлость. Психологически этот голос в своей негативной форме является

тем, что Юнг назвал «негативным аниму-сом», который часто переживается как

сверхкритичный, перфекционистский внутренний надсмотрщик, понуждающий человека

к движению вперед, всегда недовольный человеческим несовершенством. Это тот голос, который как негативный анимус «разрубает женщин на куски» (см. Asper, 1991). Так что

волшебник, ранее персонифицировавший эту отрицательную силу психики, теперь сам

становится жертвой того же самого требовательного раздражения (critical harassment).

Подразумевается, что сестры, спрятанные в корзине с золотом, пришлют помощь третьей

сестре, все еще находящейся в заколдованном дворце волшебника. Поэтому две сестры

становятся связующей нитью между инкапсулированным миром логова волшебника и

миром реальности. Помощь, которую они, в конце концов, присылают (братья и

родственники), мы можем истолковать как позитивную сторону мужского начала. Они

запирают волшебника в его собственном доме вместе со всеми его гостями и сжигают.


Здесь позитивная мужская энергия служит развитию эго - в нашей истории очень заметно

отсутствие этой позитивной стороны мужского начала, так же, как и в сказке о Рапунцель.

Очевидно, что отец трех дочерей в нашей истории оставляет их чрезвычайно уязвимыми

перед чарами негативной дья-

Вольской стороны мужского начала с его архетипической агрессией. Психологически это

является неизбежным наследием открытого пренебрежения отца или его неудачи в

попытках наложить ограничения на своих дочерей, обеспечив тем самым возможность

для проработки агрессии в межличностных отношениях. Другими словами, для того, чтобы у женщины сформировался «цельный » образ мужественности и, следовательно, она обрела «иммунитет» от заражения негативным мужским началом в виде колдовства, любовь и агрессия должны быть пережиты по отношению к одной и той же фигуре отца.

Победа над волшебником при помощи символа

Одна из наиболее интригующих уловок, разыгранных над волшебником третьей

дочерью,- ее «трансформация >> в птицу, Птицу Фица*, для того, чтобы сбежать из

заколдованного дворца. Сначала она выставляет в окне раскрашенный череп, как бы

представляя себя в качестве приманки для волшебника и гостей. То, что все они ошибочно

принимают «мертвую голову » невесты за саму невесту, в этой сказке означает, что быть

невестой этого волшебника означает быть мертвой. Так как волшебник и его гости

представляют смерть, то они узнают здесь кого-то, принадлежащего, так сказать, к их

кругу, они думают, что невеста находится в доме, в то время как она пустилась в бега, прикинувшись птицей.

Покрытая медом и перьями, истинная невеста остается «неузнанной », в ней видят только

Птицу Фица - птицу, которая беседует с гостями и волшебником на дороге, связывающей

мир колдовства и мир реальности. Важно понимать, что здесь третья дочь не

превращается в птицу (как предполагает Аспер), но притворяется птицей, притом

чудесной, говорящей птицей. В своем птичьем наряде она и не птица, и не человек, а

одновременно и то и другое. Воплощая символическую функцию переходной реальности,

* В оригинале первые строчки диалога «птицы» с колдуном и его компанией: «du, Fitchers Voge! wo kommst du her?» «Ich komme von Fitze Fitchers Hause her» (Kinder-und Hausmarchen gesammelt durch die Brtider Grimm. B. 1. Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1976, S. 266). Слово «Fitze», которое русский переводчик Братьев Гримм взял за основу, в

немецком разг. языке означает «путаница, замешательство».

она включена как в фантазию, так и в реальность. Когда она встречает волшебника и его

гостей на дороге, у них даже не возникает вопроса, птица она или человек. Они

воспринимают ее переходную форму как само собой разумеющееся. Как говорит

Винникотт, вы не спрашиваете ребенка, отыскал ли он грудь или создал ее,- для

переходной реальности это всегда и то, и другое.

Приняв птичий облик этой формоизменяющей фантазии, третьей дочери удается

обмануть волшебника и сбежать домой. Психологически это, вероятно, означает, что

переходные формы и символические процессы играют существенную роль в общении с

ужасными энергиями архе-типической психики. Аффективные бури, поднимающиеся из

архаических слоев психики, только тогда претерпевают трансформацию, когда эго может

выдержать напряжение между реальностью и воображением. Если это условие

выполняется, творческий образ (символ) может послужить мостом между двумя мирами, т. е. придать смысл, который поможет нам «убежать» от расщепляющих сил (dynamisms) архетипического мира и найти наш путь «домой», в человеческий мир, будучи

обогащенными живительными энергиями мира воображения.

Этот процесс, являющийся для каждого из нас борьбой за индивидуацию, особенно

труден после того, как травма повела психику в направлении архаичного расщепления и

ослабила эго. Развиваются злокачественные формы регрессии в переносе, которые

угрожают подорвать развитие пациента. Тем не менее, со стороны того, что Юнг назвал

«трансцендентной функцией » психики, поступает существенная помощь для

осуществления этого процесса. Под трансцендентной функцией Юнг понимал

врожденную тенденцию психики придавать форму недифференцированному, хаотическому «материалу» первичных процессов и представлять их в бессознательном в

виде сновидений и других продуктов воображения. Итак, согласно Юнгу, переходные

процессы имеют место не только между матерью и ребенком, или между пациентом и

терапевтом; они определяют внутренние отношения между эго и Самостью. К сожалению, внутренние процессы никогда не достигают успеха, если отсутствуют «достаточно

хорошие >> внешние процессы. Когда травма препятствует этому, то система переходных

связей должна быть воссоздана в психотерапии.

Решающее значение для воссоздания этой системы переходных связей имеет

формирующееся между пациен-

том и терапевтом пространство, задействующее игру и воображение. Все виды искусства, дающие возможность самовыражения, должны быть использованы в терапии жертв

травмы - не один только разговорный тип терапии, направленный на восстановление

понимания и воспоминаний. Работа должна быть нацелена на восстановление

естественных для психики интегрирующих связей между аффектом и образом. Когда мы

находимся в аффекте, мы ищем образ. .. когда у нас есть образ, мы ищем

ассоциированный с ним аффект. Для того чтобы делать это, мы должны быть способны

играть с пациентом в разных модальностях - не только в вербальной.

Юнг пришел к пониманию этого еще в 1916 году, наблюдая за пациентами, которые

могли впасть в какое-то настроение или выказать приводящий в замешательство

диссоциированный аффект, который, казалось, не имел смысла в контексте актуального

переживания. Юнг говорил:

Тогда я подхватывал образ сна или ассоциацию пациента, используя их как отправную

точку, ставил перед пациентом задачу продолжить или развить тему, дав свободу потоку

своей фантазии. Это, в соответствии с индивидуальным вкусом и талантом, могло быть

исполнено множеством способов: драматическим, полемическим, визуальным, аудиальным, в форме танца, рисунка, живописи или лепной работы. [В итоге] я смог

понять, что, используя этот метод, я становлюсь свидетелем спонтанного проявления

бессознательного процесса, в котором технические способности пациента являются

только фоновыми и которому позже я дал название «процесс индивидуации»... Во многих

случаях это приводило к значительному терапевтическому успеху, который вдохновлял

как меня, так и пациента на продвижение вперед, несмотря на недоступные пониманию

результаты... Я чувствовал необходимость стоять на том, что результаты непостижимы, перестать ограничивать себя рамками определенных теоретических посылок и

толкований, которые, как я чувствовал, были не только неадекватны, но и ответственны за

формирование предвзятого мнения о неподдельных проявлениях пациента... Так обстоит

дело с рукой, водящей цветным карандашом или кистью, ногой, исполняющей

танцевальное па, с ухом и глазом, со словом и мыслью: неведомый импульс является


верховным властителем паттерна, бессознательное априори вкладывает себя в

пластическую форму... Кажется, что во всей процедуре царит смутное

предвидение не только самого паттерна, но и его смысла. Образ и смысл тождественны; и

как только первый приобретает форму, последний становится ясным... паттерн нуждается

в интерпретации: он изображает свой собственный смысл.

(Jung, 1947: paras 400-2)

Возвращаясь к нашей истории, мы находим третью дочь воплощающей трансцендентную

функцию в образе Птицы Фица. Мы могли бы задаться вопросом, а почему, собственно, в

виде птицы? Первое, что приходит на ум, это то, что птица естественным образом

происходит из яйца. Если яйцо представляет собой потенциальную жизнь в ее

первоначальной, первобытной, недифференцированной целостности, то птица, очевидно, представляет собой дифференциацию этой исходной целостности и ее развитие на

высшем уровне (transcedence) как трансцендентного личностного духа. Купер напоминает

нам, что мифические птицы изображают небесную духовную сферу и ее силы, противостоящие хтоническому змею,- другими словами, они являются те-риоморфными

образами, связанными (по большей части) с позитивной стороной Самости, противостоя

ее негативной, дьявольской или хтонической стороне, представленной нашим

волшебником (см. Cooper, 1978).

В других мифах птицы являются посланцами богов, они всегда связаны со светлой, позитивной стороной нуминоз-ного. Ребенка-Христа часто изображают держащим птицу

и, согласно Виргилию («Энеида », 6.242), греки назвали вход в подземный мир «Аорносом

»(землей, где нет птиц). Представление о птицах как о существах переходной области, курсирующих в пространстве между человеческим и божественным мирами, объясняет, почему шаманы для своих ме-диумистических ритуалов часто надевали перья и

облачения, изображающие птиц. В египетской мифологии душа - Kб представлялась в

виде птицы с человеческой головой; изображали, как она покидает тело умершего

человека, вылетая через рот; а в Подземном Царстве души умерших носят одежды из

птичьих перьев (см. de Vries, 1984:48).

Итак, героиня нашей сказки, третья дочь, совершает побег, приняв обличье магического

символа самой трансцендентности - крылатого личностного духа - одновременно

реального и воображаемого, человеческого и божественного. Находясь в этой

символической, пробуждающей воспоминания форме, она связывает два мира, которые в

начале нашей сказки были разделены: земной мир людей, с

одной стороны, и магический первобытный мир в его негативной, «заколдованной» форме

-с другой. Образованию этой связи {re-ligio) соответствует финальное жертвенное

предание огню энергий темной стороны Самости. Огонь - «фактор трансмутации», согласно Гераклиту, из него произошли все вещи и в него все возвратится. В контексте

личностного развития этот момент характеризуется тем, что начинается констелляция

позитивного аспекта бессознательного, и сакрализованное эго, теперь освобожденное от

охраняюще/преследующих защит Самости, становится руководимо целостной Самостью, и начинается процесс творческой жизни.

Глава 10

Принц Линдворм и трансформация демонического через жертву и выбор


В этой сказке, как и в сказке о Птице Фица, изображена кошмарная дьявольская форма

Самости, воплощающая роль архетипической защиты или системы самосохранения. Здесь

показано, что защиты могут быть (1) пережиты и (2) трансформированы с помощью

женского начала -в этом случае опять женское выступает в качестве «третьего >>. Фон

Франц говорила об этой сказке, что она изображает одержимость Самостью: «Именно к

таким, пограничным в психическом отношении, личностям относятся слова Юнга, что

комплекс эго и архетип Самости у них наложились друг на друга, контаминировались, так

что в результате оба приобрели уродливый, размытый характер... так что не произошло

необходимой поляризации в психике »(von Franz, 1980b: 79,83*). Все верно, однако фон

Франц в своем анализе не упоминает об архетипических защитах и не предлагает

концепции развития, которая описала бы, каким образом

* М.-Л. фон Франц. Психология сказки. СПб.: БСК, 1998, с. 302, 306. В цитируемых

лекциях Мария-Луиза фон Франц использует несколько иную версию сказки «Принц

Линдворм». Она приводит этимологию имени героя: Линдворм [в русском издании ¦-

Линдорм] - «кельтско-германское слово, означающее "змей" или "дракон"; им называют

также течение реки, имеющее змееобразную форму (...) Оно может означать также

большого червя или ящерицу - летучего дракона, королевского дракона, напоминающего

своим видом змею» (с. 298).

происходит эта «контаминация » с темной стороной Самости и как это можно

использовать в клинической практике. Мы надеемся, что нам удастся осветить эти

вопросы на последующих страницах.

Принц Линдворм1: сюжет

Жил-был однажды Король вместе со своей любимой Королевой. Жили они счастливо, одного им только не хватало: не было у них детей. Однажды Королева в великом горе

обратилась за советом к старухе, которая жила в лесу и о которой говорили, что у нее

может быть средство от ее бесплодия. Старуха сказала Королеве, что та должна поставить

перевернутый кубок в своем саду, а на следующее утро сорвать две розы, которые

вырастут на единственном стебле под кубком, одну белую и одну красную. Если она съест

красную розу, то у нее родится мальчик, а если белую розу, родится девочка. Так или

иначе, ей нужно выбрать одну из них. Если же она съест обе розы, то случится

непоправимое.

Королева была вне себя от счастья и сделала все, что сказала ей старая женщина. Но после

того, как она съела белую розу, ею овладела жадность, она забыла о своем обещании и

съела вторую розу. Когда ей пришло время рожать, то родились близнецы. Первым

родился отвратительный Линдворм, или змей. Королева была в ужасе, увидев его, однако

змей молниеносно, одним гибким движением, скрылся из вида, так что кроме нее никто

его не видел. Сразу после Линдворма появился на свет прекрасный мальчик, все были

очень счастливы, и Королева стала жить-поживать, как будто Линдворма и не

существовало.

Прошло много счастливых лет, и однажды прекрасный Принц отправился в королевской

карете на поиски приключений и жены. Однако как только он достиг перекрестка, огромный Линдворм, с клыками, разящими быстрее молнии, поднялся перед ним и

зашипел: «Сначала невесту для меня, а потом для тебя!» (7). Принц бежал обратно в

замок, и Король уже собрался было послать армию сразиться с чудовищем, когда

Королева решила, что настало время ей признаться, что Линдворм потребовал то, что по

праву принадлежало ему - он был старшим ребенком и имел право жениться первым.


После этого наступили «девять дней изумления и десять дней споров» (7), после чего

Король пришел к выводу, что если Принцу суждено когда-либо жениться, то сперва

нужно будет найти невесту для Линдворма. Это было легче сказать, чем сделать, однако

Король послал гонцов в самые дальние страны, какие только можно было вообразить, на

поиски Принцессы. Вот прибыла первая Принцесса. Не ведая ни о чем, она была

вовлечена в свадебные торжества, так что было уже поздно отступать. Когда наступило

утро, то от нее ничего не осталось, а Линдворм выглядел подобно спящему после сытного

ужина. «Много ли, мало ли дней кануло >> (7), и Принц опять выехал из замка для того

лишь, чтобы вновь столкнуться с Линдвормом, еще более нетерпеливым, чем прежде! И

снова отыскали Принцессу, и вновь ей не позволили увидеть своего жениха до тех пор, пока уже было слишком поздно. И опять после брачной ночи ничто не свидетельствовало

о ее недавнем существовании, кроме округлившегося живота Линдворма. И в третий раз

Принц пускается в путь и опять на перекрестке дорогу ему преграждает его братец

Линдворм. На этот раз Король был вне себя. Уже невозможно было отыскать для

чудовища еще одну Принцессу, и Король, в отчаянии, решил обратиться к одному из

своих пастухов, жившему в полуразрушенном домике, с просьбой отдать свою дочь в

жены Линдворму. Пастух отказался, однако Король не принимал возражений, так что

прекрасная девушка была обречена.

Дочь пастуха была сама не своя от горя. Рыдая, до крови исколотая и исцарапанная, бежала она через лес, пока не повстречала старуху - кажется, ту же самую, что дала совет

отчаявшейся Королеве двадцать лет тому назад,- этой старухе она излила свое горе.

«Вытри глаза, дитя мое, и делай в точности так, как я тебе скажу,- молвила старуха,-

Когда закончатся свадебные торжества, ты должна попросить, чтобы тебя нарядили в

десять шелковых сорочек, и когда Линдворм попросит тебя снять сорочку, ты должна

настоять, чтобы он сбросил кожу. Когда это случится девять раз, от него не останется

ничего, кроме корчащейся массы мяса, тогда ты должна будешь сильно отхлестать его

розгами, смоченными в щелоке. Когда ты сделаешь это, погрузи его в ванну со сладким

молоком, и самое последнее, что ты должна сделать,- взять его в руки и тесно прижать к

себе, хотя бы на один короткий миг» (11). «Ах!- воскликнула пастушья дочь,- я никогда не

смогу сделать это!» - «Сделаешь или быть тебе съеденной»,- разгневанно крикнула

старуха и исчезла.

Итак, когда закончился свадебный пир, Линдворм во всем своем ужасном виде предстал

перед ней в спальне - наполовину человек, наполовину змей. Отвратительное создание

повернулось к ней и произнесло: «Прекрасная дева, сними свою сорочку».- «Принц

Линдворм,- ответила она,- сбрось свою кожу!» - «Никто не осмеливался раньше просить

меня об этом»,- гневно прошипел он, и в этот момент она подумала, что чудовище сейчас

проглотит ее, но вместо

этого он стал стонать, охать и извиваться до тех пор, пока длинная прочная змеиная кожа

не осталась лежать на полу. Она сняла с себя первую рубашку и бросила ее поверх кожи.

Так продолжалось и дальше, несмотря на его протесты, его стоны, извивания и жалобы, до

тех пор, пока он не превратился в склизкую массу сырого мяса, «громоздящуюся, катающуюся, скользящую по всему полу» (14). Тогда дочь пастуха взяла розги, окунула

их в щелок, как ей было сказано, и изо всей своей силы высекла его. Когда она пришла в

изнеможение, она омыла его свежим молоком, а потом взяла его, пресмыкающегося, в

свои руки и прижала к себе на одно короткое мгновение перед тем, как погрузиться в сон.

Следующим утром Король и его придворные в печали подошли к свадебной палате, боясь

войти внутрь. В конце концов Король распахнул дверь. За ней он увидел прекрасную дочь


пастуха, озаренную первыми лучами восходящего солнца. В ее объятиях лежал, нет, не

Линдворм, «а живой Принц, прекрасный, как молоденькая травка». Когда весть об этом

облетела дворец, он огласился счастливыми возгласами, все, возрадовавшись, отпраздновали такую свадьбу, каких не было ни до ни после. А потом Принц и его новая

Принцесса правили долго и счастливо.

Тема ребенка и бесплодия

Наша сказка, как и сказка о Рапунцель и многие другие, начинается с ситуации

бездетности, которая вызывает горе и страстное желание. Юнг много занимался

психологией архетипа ребенка, он ясно показал, что тема ребенка, когда она появляется в

символическом материале, подобном нашей сказке, означает нечто большее, чем

конкретный, буквальный «ребенок ». Юнг говорит, что тема ребенка почти всегда связана

с чем-то чудесным или божественным,- чудесное дитя, чье появление на свет очень

необычно (рожденный девой), чья смерть каким-то образом связана с искуплением тьмы и

с возрождением света. По существу, говорит Юнг,

он представляет собой символ, объединяющий противоположности; посредник, приносящий исцеление, т. е. тот, кто создает целостность... Он означает самое сильное, самое непреодолимое стремление каждого живущего на Земле - стремление осознать

самого себя. Это есть, так сказать, воплощенная невозможность поступить по-другому.

(Jung, 1949; paras 278, 289; курсив оригинала)

Итак, ребенок воплощает в себе понятие границы, разделяющей потенциальную

целостность Самости и актуализацию в мире реальности эго. Он являет собой вечность во

времени. Он связывает мир реальности и мир воображения, воплощая надежду на то, что

вечный нуминозный мир может обрести жизнь в этом мире. Именно по этой причине

ребенок является почти универсальным ответом мифологии на вопрос: «Проявляет ли

себя Бог в истории? » Будь то Моисей, Христос, Будда или Кришна, ответом всегда

является божественный ребенок. Мы могли бы сказать, в терминах нашего

предшествующего обсуждения, что символически он представляет потенциал для

реализации неуничтожимого личностного духа, или Самости в «этой жизни», т. е. в

личной истории индивида.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что так много сказок начинается с желания

иметь ребенка. Если мир реальности отделен от психоидного, магического мира, в

котором обитают трансперсональные силы, то в нем нет спонтанности, нет жизни, нет

реальной возможности личностного роста. Все иссякает. В этом мире нет ни полноты, ни

надежды. Мы видели, что точно такой же разрыв между эго и Самостью является

наследием ранней травмы.

Наша история говорит, что королева, будучи бесплодной, советуется со старухой, которая

воплощает древнюю провидческую мудрость психики в ее архаичной «нецивилизованной

» форме. Мы обращаем внимание на то, что бесплодна не только утроба Королевы, но и

все ее отношение к жизни переполнено отчаянием. Она жалуется старухе: «Увы, во всем

мире нет никого, кто мог бы помочь мне ». Старуха отвечает ей: «Нет такой болезни на

свете, для которой не нашлось бы лекарства » - утверждение, которое само воплощает

надежду, символизированную страстным желанием иметь ребенка.

Здесь отношение Королевы типично для тех пациентов, перенесших психическую травму, которые переступают порог кабинета аналитика в состоянии депрессии, покинутые теми, в зависимости от которых они, будучи детьми, так остро нуждались. В этой ситуации

терапевт поддерживает в них надежду - точь-в-точь, как старуха из сказки - «нет такой

болезни на свете, для которой не нашлось бы лекарства ». Этой надежды, растущей в

атмосфере доверия, часто бывает достаточно для того, чтобы в бесплодной психике вновь

пробудились мечты. Это обновленное чувство возможного является первым этапом в

двухстадийном про-

цессе, как мы видели из предшествующего анализа. К сожалению, на втором этапе

«придется » в конце концов «разочароваться » в надежде, возникшей на первой стадии для

того, чтобы могло произойти полное воплощение личностного духа и чтобы была

полностью проработана ранняя психическая травма пациента.

Отказ от выбора

Первое, о чем старуха говорит Королеве, которая хочет ребенка, это о необходимости

сделать выбор между двумя розами, растущими на одном стебле, которые та найдет под

кубком на следующее утро. Эта задача кажется достаточно простой, но Королева

«забывает» о своем обещании и, «набросившись на сладкое», съедает и вторую розу.

Выбор означает ограничение во времени и пространстве. В действиях Королевы мы видим

отказ от такого ограничения - она предпочитает воспользоваться неограниченными, как ей

кажется, возможностями этой ситуации: может быть, удастся родить и мальчика, и

девочку. Это равноценно предпочтению фантазии, как ее понимал Винни-котт (отличая от

воображения), и мы уже видели, с каким постоянством психика травмированных

пациентов становится дьявольской, когда вследствие такого предпочтения, отдаваемого

фантазии, нарушается связь с реальной жизнью. Возможно, предпочтение фантазии

является центральной проблемой всех видов зависимостей (addictions). Для нашей

Королевы это была «еще одна роза », для страдающего зависимостью это может быть еще

одна рюмка, или еще одна порция кокаина. Такое компульсивное предпочтение

самоублажающей фантазии и связанный с этим отказ от жизни в человеческой

реальности, предполагающей смирение с ее ограничениями, негативно констеллируют

бессознательное и вызывают демона.

Мы сталкивались с темой выбора и его демонических последствий в истории Эроса и

Психеи, когда Эрос предостерегает беременную Психею, находящуюся в блаженном, бессознательном состоянии в хрустальном дворце, ничего не говорить сестрам о его

истинном обличье: «чрево твое носит в себе новое дитя для нас, божественное, если

скроешь нашу тайну; если нарушишь секрет- смертное» (Neumann, 1956:18)*. Другими

словами, ты должна выб-

* Рус. перевод приводится по цит. изд. Апулея, стр. 178.

рать, остаешься ты в фантастическом мире богов или нет. Отсюда вытекают

определенные последствия. Подобно Королеве в рассматриваемой сказке, Психея сначала

испытывает затруднение, стоя перед выбором, который может нарушить ее «единство» с

фантастическим миром Эроса и потенциальную «божественность » ее ребенка. Почти все

свое предпочтение она отдает безграничным возможностям нуминозной фантазии, пока, в

конце концов, не выбирает судьбу смертных с присущим ей знанием добра и зла. Все это

происходит, как мы видели, через столкновение с темными силами нуминозного, т. е.

через осознание его поглощающего, подобно змею, аспекта - это та цена, которую платят

за то, чтобы жить в реальности.


В своем интервью в журнале «Парабола» писатель Исаак Бишевис Зингер дает

замечательное описание связи между неспособностью выбрать и попаданием психической

жизни под власть демона. Зингер отмечает:

Я сказал бы, что за всеми моими идеями... стоит свобода выбора. Я считаю, что свобода

выбора составляет квинтэссенцию жизни. Мы обладаем одним великим даром от Бога, и

это - возможность выбирать. И мы всегда потакаем себе в выборе. Если мы уделяем

внимание чему-то одному, значит, мы выбрали именно это объектом нашего внимания.

Если мы любим кого-то, значит, мы выбрали этого человека объектом нашей любви. И так

в каждом человеческом поступке. Для меня Бог - это свобода. А природа, с моей точки

зрения,- необходимость... Когда люди отказываются от свободы выбора, появляются

демоны. Демоны принадлежат темной стороне природы, которую мы выбрали. Если мы

полностью прекратим верить в собственную способность (power) [выбора], другие силы

смогут овладеть нами. Иначе говоря, демон представляется мне негативной стороной

свободного выбора. Демоны появляются, когда люди отказываются от себя... когда люди

говорят себе: «Я не собираюсь больше делать какой-либо выбор. Пусть просто действуют

те силы, которые есть». И тогда демон просто не может не появиться. Опасность всегда

где-то рядом - врач скажет вам, что микробы всегда здесь, в вашем рту и в вашем

желудке, и стоит вам ослабеть, они тут же начнут размножаться и станут очень

сильными... Точно так же как мы, с точки зрения медика, окружены опасными микробами, так и наш дух всегда должен сражаться с меланхолией, неверием, порочностью, жестокостью и подобными вещами.

Здесь ему задают вопрос: «А почему вы говорите о меланхолии? » Зингер отвечает: О, сама сущность демонов есть меланхолия. Потому что она диаметрально

противоположна надежде... Я симпатизирую каждому, кто страдает и живет. Потому что

все мы живем в очень, очень напряженной борьбе, независимо от того, понимаем мы это

или нет. Иногда мы понимаем это. Это очень трудно - мы очень часто говорим, как трудна

жизнь... Мы должны пройти через эту борьбу. В известной мере, надежда состоит в том, что жизнь не вечна, кризис не будет длиться все время, и за всеми кризисами, за всей этой

тьмой есть великий свет. Мы должны бороться, но мы не потеряны, потому что сила, сотворившая нас, действительно является великой и доброй силой.

(Singer, 1981: 73)

Меланхоличный мир фантазии в системе самосохранения

Часто в психотерапии жертв ранней травмы мы сталкиваемся со своего рода внутренней

зависимостью от фантазии, которая оставляет пациентов в непреходящем состоянии

меланхолии,- подобно Королеве, отказавшейся выбирать и занявшей меланхолическую

позицию. Агрессивные энергии этих пациентов, которые должны быть доступны для

целей адаптации, отводятся от внешнего выражения и принимают форму архаичных

нападений и критики, направленных на самого себя. Таким образом, страдая от ужасного, непрекращающегося внутреннего преследования, эти пациенты начинают искать

«неземных » состояний, таких как растворяющаяся идентификация с другими, либо

«выпадают» в диффузные недифференцированные состояния меланхоличного

самоублажения для того, чтобы остаться невоплощенным и отгородиться от

травматического аффекта. Эти пациенты часто проводят время, плача в одиночестве, но

их слезы являются особой формой самоублажения. Они рыдают и в то же время

поддерживают сами себя. Они не знают, как плакать вместе с другими. Их сердца болят от

непрестанной печали и тоски. Но это никогда не привлекает к себе хоть сколько-нибудь


эмпатии снаружи, потому что эти пациенты часто действительно не знают, о чем они

плачут, и когда они хотят сообщить об этом другим, они терпят в этом неудачу. Эта очень

слож-

ная, с тонкими внутренними нюансами, печальная история, которую они рассказывают

сами себе, остается запертой внутри них, остается инфляцированной, развоплощенной и

одномерной. Трагическая ирония заключается в том, что все это страдание предназначено

для того, чтобы предотвратить другое страдание,- страдание обращения к бытию во

времени и пространстве, которое всегда влечет за собой принесение в жертву фантазии.

Юлия Кристева и «Черное Солнце»

Юлия Кристева, французский лингвист и психоаналитик лакановской школы, дала

страшное описание меланхолического состояния, порожденного нашей системой

самосохранения, как некоего «присутствия» во внутреннем мире депрессивных

пациентов. Для его описания она использовала образ «Черного Солнца »(Kristeva, 1989).

Она пишет, что это внутреннее присутствие на самом деле является отсутствием, «светом

без изображения» (там же: 13), печалью, которая является «самым архаичным

выражением несимволизируемой, неименуемой нарциссической раны» (там же: 14), которая становится единственным объектом, которому принадлежит индивид... объект, которому он покоряется и которого он нежно любит, за недостатком каких-либо других.

Она назвала этот необъект «Нечто ». Описывая пациентов, которые эксплуатируют это

«Нечто», Кристева говорит:

... [весь символический] язык начинается с [порождения] отрицания [трансценденции]

(Verneinung) утраты, к которому, вместе с депрессией, приводит горе. «Я утратил очень

важный объект... (мою мать)»,- вот что говорящее существо, вероятно, скажет. «Но нет, я

нашел ее вновь в знаке, или, скорее, так как я согласен потерять ее, я не потерял ее (это и

есть отрицание), я могу получить ее обратно в языке».

(там же: 43)

Депрессивные индивиды, напротив, отказываются от отрицания: они отменяют его, дают

ему отставку и ностальгически припадают к реальному объекту их утраты [к тому, что

Кристева называет «Нечто» - неутрачива-емым объектом»].., отвержение (Verleugnung) отрицания было бы проявлением невозможного горевания, утверждением непреложной

печали и искусственного, невероятного языка, отрезанного от болезненного ос-

нования, то есть недоступного для любого означивания. В итоге, травматические

воспоминания не вытесняются, а постоянно всплывают, поскольку отвержение отрицания

предотвращает работу вытеснения...[и формирования символов, которое зависит от

творческой активности психики].

(там же: 46)

Находясь в состоянии отчаяния, человек, посредством аннулирующего отрицания, становится сверхпроницаемым (hyperlucid). [Слова] будут казаться ему тяжелыми и без

причины ранящими... Находящиеся в депрессии не говорят ни о чем, им не о чем

говорить.

(там же: 51)


Мертвый язык, на котором они говорят, предвещающий их самоубийство, скрывает

заживо погребенное Нечто. Однако последнее не может быть переведено для того, чтобы

не оказаться преданным; оно должно быть замуровано в склепе невыразимого аффекта, анально удержано, без возможности выхода.

(там же: 53)

Я полагаю, что депрессивные пациенты должны быть атеистами - лишенные смысла, лишенные ценностей.... Тем не менее, они же, в своем отчаянии, являются мистиками, остающимися верными пре-объекту, не верящими в Единого, безмолвными, несгибаемыми приверженцами своего собственного невыразимого содержимого. Они

посвящают свои слезы и свою преданность именно этой странности (fringe of strangeness).

(там же: 1-4)

Отступление об использовании нуминозного в качестве защиты

Слова Кристевой о том, что депрессивные пациенты являются на самом деле

«мистическими приверженцами » своего собственного невыразимого «Нечто», дают нам

возможность рассмотреть один из важных аспектов так называемой «шизоидной »

защиты, а именно - тот доступ, который она предоставляет для нуминозных переживаний.

В своем определении религии Юнг опирался на удачный термин Рудольфа Отто -

«нуминозное», который относится к особому состоянию измененного сознания, обусловленному контактом эго с подавляющими, превосходя-

щими его трансперсональными психическими энергиями - будь то демонические или

возвышенные энергии. Для Юнга переживание нуминозного было гораздо большим, чем

«океаническое переживание» или «первичныепроцессы», описанные Фрейдом. Это не

просто артефакт ранних инфантильных психических процессов, но особая категория

переживаний, являющихся центральными для понимания человеческого существования и

основными для процессов исцеления и трансформации. Мужчина и женщина для Юнга

были не homo sapiens, но homo religiosus.

В этом признании нуминозного как категории общечеловеческого архетипического опыта, заключается величайшая сила юнгианской психологии, но в ней же и ее величайшая

слабость, и источник нескончаемого непонимания - даже со стороны некоторых

юнгианских аналитиков. Юнг любил говорить о нуминозном и, в связи с этим, об

отличительных чертах своего метода. Например, он пишет в письме:

... основной интерес моей работы связан не с лечением неврозов, а скорее, с

приближением к нуминозному. Однако факт состоит в том, что приближение к

нуминозному и является настоящей терапией. Как только к вам приходит нуминозное

переживание, вы освобождаетесь от заклятия патологии.

(Jung, 1973: 376-7)

Это утверждение нуждается в некотором критическом рассмотрении и прояснении. Что

Юнг имеет в виду, когда он говорит, что если <<к вам приходит нуминозное переживание, то вы освобождаетесь от заклятия патологии »? Видимо, это означает, что если вам

удалось найти способ подключиться к сфере трансперсонального, то произойдет

исцеление. Тем не менее, нам хорошо известно, что многие нагруженные проблемами

люди являются зависимыми от позитивной, светоносной стороны нуминозного опыта (и в


равной степени приходят в ужас от его темного аспекта). Нуминозное переживание

растворяет границы эго, и, таким образом, многие люди с шаткими границами эго (или, возможно, с границами эго, которые с самого начала были ошибочно установлены) ищут

путей бегства от боли и унижения, неизбежно сопровождающих разочаровывающий

(disillusioning) процесс обретения бытия в качестве человека с его ограниченностью, связанностью временем, смертностью, определенностью и воплощенностью.

Мы бы назвали это защитным использованием нуми-нозного и мы видели, насколько это

является характерным при формировании архетипической системы самосохранения. В

мои намерения входило показать, что такая защита представляет собой как

чудодейственное, так и смертоносное образование. Юнг не уделял должного внимания

демонической, дьявольской стороне нуминозного и ее подспудному разлагающему

воздействию в мире фантазии. Он прекрасно описал ее как амбивалентность архаического

Божества, но оставил проблему в области религии, а проработку ее клинических аспектов

- тем из нас, кто последовал за ним.

К счастью, говорит Юнг, «приближение к нуминозно-му » (а не само нуминозное) есть

настоящая терапия. Следует указать, что это приближение для травмированных пациентов

является двухстадийным процессом, в котором сначала переживается негативная, демоническая сторона нуминозного (как околдованность), и только потом, после того, как

с тайного демонического элемента системы самосохранения сорвана маска и человек

вступил с ним в противостояние, только тогда позитивное нуминозное измерение жизни

может установить взаимоотношения с эго. В истории об Эросе и Психее эту «третью»

(символическую) возможность назвали «Радостью », и она означает новое рождение после

тяжелой борьбы, потребовавшей множества жертв - жертвования идентификациями с

нуминозными, архетипическими реалиями. В этом и состоит психотерапия людей, чьей

системе самосохранения удалось обеспечить их выживание, но которая теперь должна

быть оставлена при условии, что в достаточной мере усилено укорененное в реальности

эго. В терапевтической работе мы надеемся в конечном итоге способствовать росту эго, достижению им достаточной силы для того, чтобы вместить взаимоотношения с

нуминозным как целым, светлым и темным - взаимоотношения, в которых воздается

уважение как священному измерению нашей духовности, так и нашим

материальным/физическим жизням.

Фрейд говорил, что задачей психоанализа является трансформация невротических

страданий (со свойственным им доминированием принципа удовольствия) в

каждодневную маяту. Фрейд был прав, но, как увидел Юнг, это была лишь половина

правды. Фрейд не понял того, что привязанность к фантазиям исполнения желаний и

блаженная устремленность нереалистичных надежд невротиков явля-

ются также универсальными (архетипическими) бессознательными фантазиями, и

ангельскими, и демоническими.

Разумеется, травмированное эго сначала инфляциро-вано силами архетипической системы

самосохранения и идентифицируется с ними, но эти универсальные внутренние

«личности» представляют собой первую стадию воплощения (embodiment and incarnation) в «этом мире» неуничтожимого личностного духа - воплощения, к которому он страстно

стремится. Жертвование идентификацией с этими структурами, которую и Фрейд и Юнг

считали весьма важной, означает вовсе не разоблачение ну-минозного как иллюзии

(Фрейд), а отбрасывание шелухи инфляцированной идентичности эго с нуминозным и

открытие пути для смирения, благодарности и взаимоотношений с нуминозным - как

темным, так и светлым - что составляет сущность религиозной жизни.


Принц Линдворм как близнец

Возвращаясь теперь к нашей сказке, мы отмечаем, что после того, как Королева не смогла

выбрать между двумя розами, рождается не один ребенок, а очень своеобразная пара

близнецов. Интересно, что большинство известных мифологических пар близнецов

являются детьми бессмертного отца и смертной матери, поэтому близнецы представляют

связь {hierosgamos") между небом и землей. Аполлон и Артемида, Кастор и Поллукс, Ромул и Рем - все они родились в результате такого союза. По этой причине считается, что все они наделены особенной силой, придающей им нуминозное качество, значит, при

рождении близнецов потенциальные отношения эго-Самость уже намечены, хотя в

настоящей своей гротескной форме этот двойственный союз должен быть преобразован.

Мы также с интересом отмечаем, что в мифах рождение божественного ребенка почти

всегда сопровождается одновременным появлением демонического убийственного

фактора, который не желает продолжения жизни этого ребенка. В нашей сказке этот

демонический убийца - сам Линдворм, рождающийся вместе с «хорошим » ребенком. Во

многих мифах при чудесном рождении под угрозой оказывается весь «старый порядок»

дьявольского царя или злого правителя, как, например, в случае царя Ирода при рож-

* Священный брак {грен.)

дении младенца Христа. Похожую тему угрозы жизни героя или божественного ребенка

можно найти в легендах о рождении Диониса, Персея, Эдипа, Моисея, Кришны и других.

Этот архетипический мотив описывает демоническую сторону нашей системы

самосохранения - то сопротивление изменениям, которое воплощено в темной стороне

Самости и должно быть медленно преобразовано, если предстоит обновление.

В нашей сказке Линдвормова сторона пары близнецов несет в себе отвратительные

аспекты Самости, и мать игнорирует его, предпочитая только позитивные аспекты

появившегося нуминозного «ребенка ». Много лет она живет в этом состоянии

блаженного неведения вместе со своим прекрасным новым сыном - совсем как Психея, которая много лет живет с Эросом в его хрустальном дворце, наслаждаясь нектаром его

любви, убаюканная и введенная в транс этой любовью, и ни разу не сталкивается с его

драко-ноподобной стороной, которая держит ее в заключении, до тех пор, пока, в конце

концов, не зажигает лампу и не готовится убить своего змееобразного тюремщика.

Всякий человек, страдающий зависимостью (addicted), узнает свое состояние отрицания: одномерное счастье на поверхности и тайный смертоносный Линдворм в глубине. Оно в

точности описывается во всех сказках, которые мы рассматривали,- в башне Рапунцель, в

хрустальном дворце Психеи, в чудесном лесном доме волшебника, и теперь в двадцати

годах блаженства, пока Королева избегала ответственности за свой выбор (или же была

неспособна сделать выбор, который обязана была сделать). По-деловому планируя

женитьбу своего второго сына, Королева забыла о том, что вся ее жизнь была окружена

вытесненной, а теперь гротескно агрессивной силой демона-Линдворма, обвившегося

змеиными кольцами вокруг дуба на границе ее королевства. Оставаясь на границе

королевства, он препятствует всем попыткам как выхода в жизнь, так и проникновению

жизни извне. Все опять становится стерильным, бесплодным. Все сделано для того, чтобы

создать видимость, будто бы демона не существует, но рано или поздно столкновение с

его деструктивными силами неизбежно.

В нашей сказке этот критический момент наступает, когда второй сын, отправившись на

поиски невесты, встречает своего брата Линдворма и рассказывает обо всем своему отцу.


Интересно, что только когда кто-то собрался покинуть счастливое королевство, т. е.

сепарироваться, Линдворм дей-

ствительно становится проблемой. В этом заключается соблазняющий аспект системы

самосохранения. До тех пор, пока сохраняется изоляция мира, находящегося под надзором

дьявольской части системы самосохранения, все хорошо, за исключением уже

упоминавшегося хронического состояния меланхолии. Однако сепарация/индивидуация -

совсем другое дело. Для этого требуется агрессия, и если агрессия отсутствует в эго, то

это неизбежно влечет за собой столкновение с агрессией, приходящей с архетипического

уровня бессознательного. Такова природа нашего Линдвор-ма. Он ничего не делает, кроме

как шипит, скрежещет своими ужасными зубами и блокирует выезд из королевства.

Когда Принц поспешно возвращается от врат королевства со своим рассказом, существование Линдворма уже не может отрицаться. Королеве ничего не остается, как

признать его существование и его право первенца на наследование трона. Это

критический «момент » нашей истории - он эквивалентен по своей значимости эпизоду, когда Психея зажигает свою лампу, потому что это момент полного признания

существования темной стороны Самости и того, что она по праву занимает свое место в

общем положении вещей. В большинстве случаев это открытие приносит с собой много

горя, так как, обычно, к этому времени проходит много лет жизни и оказывается, что они

были проведены в убежище иллюзии и нет никакой возможности вернуться в это

убежище.

Признание Королевы ввергает все королевство в страшное волнение, каждый суетится, стараясь придумать, как ублажить Демона-Принца и найти для него возлюбленную.

Первые две прелестные принцессы не приносят желаемого результата. Их гибель

становится закономерным результатом ужасной ярости и деструктивности, которые

впервые вырываются из той части личности, права рождения которой отрицались

десятилетиями. То же самое мы видели в ярости Афродиты в истории Эроса и Психеи, мы

также видели, что привело (путем изменения установок) к трансформации этой ярости во

что-то конструктивное. В сказке о Линдворме обе принцессы чересчур уступчивы и

заискивающие - они во всем стараются угодить раздутому (inflated), высокомерному

Принцу-змею, который ведет себя, являясь теперь объектом всеобщего внимания, подобно enfant terrible" - он просто проглатывает их.

* Ужасный ребенок (франц.).

Принц-змей и диада король или королева/дитя

Образ Принца-змея из нашей сказки, разбухшего от проглоченных им первых двух жен, является превосходной иллюстрацией той внутренней структуры в системе

самосохранения, которую мы уже охарактеризовали как, с одной стороны, исключительно

инфантильную, а с другой - невероятно инфляцированную - это своего рода высокомерное

царственное дитя-королева или дитя-король. Это сочетание инфантильности

(неполноценности) и «царственности »(инфляции) одновременно выражает

регрессировавшую и прогрессировавшую стороны «я », представляя нашу систему

самосохранения во всей ее единовременной зрелости и незрелости. Как мы уже

неоднократно видели на нашем клиническом материале, происходящее в процессе

нормального развития очеловечивание этой архаичной двойной структуры прерывается в

случае травмы и примитивная диада король/дитя или королева/дитя сохраняется в

бессознательном как сила, препятствующая индивидуации - хотя и не упускающая из вида

будущее. Эта структура в качестве системы самосохранения может быть как чрезмерно


защищающим, так и чрезмерно преследующим опекуном, и почти всегда и тем, и другим

одновременно. Таким образом, в итоге мы имеем дело с садо-мазохистическими

энергиями этой системы. Архетипическая защита ограждает невинную «младенческую »

часть «я » до тех пор, пока она не захочет вырасти или измениться, и при первых

признаках надежды или индивидуирующего стремления к миру она атакует и преследует

личность хозяина. В итоге, травма навсегда сохраняется во внутреннем мире вместе с

убежденностью пациента в собственной «порочности» (badness).

Дочь пастуха и старуха

как позитивная диада Самости

Возвращаясь теперь к дальнейшему развитию сюжета нашей истории, мы видим, что

Принц Линдворм уже сожрал двух принцесс и запугал все королевство. Другими словами, он ведет себя как высокомерный царский отпрыск. Наверное, он так и продолжал бы

питаться принцессами, если бы не существенная смена установки, произошедшая к этому

моменту. Во-первых, она проявляется в поведении пастуха. Он отвергает необоснованные

требования Короля

и отказывается от его денег. В итоге он сдается, но его отношение к королевскому

предложению важно для нашего понимания этой сказки. Его дочь также разражается

тирадами, в неистовстве рвет свои одежды, в общем, всячески сопротивляется участи, назначенной ей Королем. Она бежит через лес, заросли шиповника оставляют на ней

кровоточащие царапины, и только придя в отчаяние, она случайно попадает в логово

старухи и получает помощь.

Почти всегда в таких сказках эго должно подвергнуться подлинным страданиям и угрозе

смерти до того, как приходит сверхъестественная помощь. Необходимость так страдать

вызывает у эго подлинную ярость и протест против своей «участи >>. Точно так же, как и

в повести об Эросе и Психее, героиня должна быть вне себя от абсолютной

безвыходности своей ситуации для того, чтобы появились муравьи и помогли ей

разобрать семена или тростинка заговорила и т. д. В этом состоит необходимое смирение

эго перед невыносимым конфликтом, предопределенным судьбой - сначала реальная

борьба с неизвестным, затем признание своих возможностей, отказ от борьбы,

«завязывание с этим», как обычно выражаются «Анонимные Алкоголики ». Однако это не

должно быть сделано преждевременно и не должно быть пассивным принятием.

В нашей сказке героиня обретает веру, когда старуха говорит ей (так же, как говорила

королеве двадцать лет назад): «Я помогаю тем, кто так же несчастлив, как и ты ». Затем

старуха приступает к тщательному инструктированию дочери пастуха, объясняя, что

нужно сделать для трансформации Линдворма. То, что эта старуха является той же самой

беззубой старой дамой, которая ранее давала советы Королеве, говорит о том, что

трансперсональный центр управления осуществляет, так сказать, постановку всей драмы.

Мы могли бы представить это себе как импульс психики, направленный на интеграцию

противоположных сторон амбивалентной Самости, своего рода стремление высшего

порядка к целостности, которое стоит за изначально амбивалентной антиномичной

Самостью, относящейся к архетипической защите. Создается впечатление, что старуха, представляющая трансперсональное ядро психики, сама «хочет » воплотиться в

человеческом мире, но может это сделать (при травматическом расщеплении, которое мы

здесь предполагаем) только через драму трансформации, которая разворачивается при ее

содействии. Рассматривая сказку под таким углом зрения, мы могли бы сказать, что


Самость впервые вступает в мир в парадоксальной форме Линдворма - низменной и в то

же время инфляцирован-ной. Это замечательный образ инфантильного всемогущества -

приземленного и противного, и в то же время обладающего всеми правами и вселяющего

ужас. В этой констелляции эго и Самость идентичны, и эго, соответственно, инфляцировано и отрезано от жизни. Иначе говоря, на этом этапе развития сюжета

Самость может только проглотить или овладеть своей человеческой частью. Она не может

установить с ней отношения. Однако в качестве первой стадии воплощения Самости

Линдворм является «лучшим», что может сотворить старуха при имеющихся

обстоятельствах. Следующая ее задача заключается в том, чтобы найти еще одну, еще

более смиренную героиню для того, чтобы преобразовать этого замаскированного Принца

в его истинное обличье - то есть способствовать на это раз не деструктивной, а

конструктивной трансформации - тому, чтобы он был преобразован в форму, соответствующую человеческим условиям.

Как только установился контакт ( во второй раз и на второй стадии) между дочерью

пастуха и старухой, сакра-лизованное эго вступило на свой собственный путь индиви-

дуации. «Вера », необходимая для этого, вступает в жизненный конфликт и участвует в

разворачивающейся борьбе. В клинической ситуации это означает развитие

толерантности к аффекту, особенно толерантности к конфликтным аффектам в переносе.

Пациент должен испытать и любовь, и ненависть по отношению к одному человеку и

быть способным принять любовь и ненависть также и по отношению к самому себе. Дочь

пастуха должна знать, что под личиной змеи скрывается Принц, т. е. то, что внутри

дьявольского Змея живет доброта. Это означает отказ от иллюзий и, в нашей сказке, реальный контакт со скользкой, отвратительной теневой стороной Самости.

«Ты должна взять его в руки и тесно прижать к себе, хотя бы на один короткий миг»,-

говорит старуха. «Ах,- вскрикнула пастушья дочь,- я никогда не смогу сделать это!» И

сердце перевернулось у нее в груди, как только она представила себе, как этот Линдворм

должен быть холоден, влажен и склизок и как это будет ужасно - обнимать его.

«Сделаешь или быть тебе съеденной»,- разгневанно крикнула старуха.

(Jones, 19 7 У 11)

Снова выбор!

Это является типичным для многих сказок, что героиня должна обнять омерзительное

чудовище, вызывающее у нее отвращение. Например, в сказке о Красавице и Чудовище

Красавица, преодолевая слабость в коленках и отвращение, из великого сострадания дает

свое согласие выйти замуж за бедное Чудовище и оставить своего (ин-цестуозного) отца.

В этот момент Чудовище превращается в Принца. Во многих сказках чудовище предстает

в виде змеи, лягушки, осла или крокодила, и героине удается поцеловать его только с

помощью или при вдохновении сверхъестественных сил, как это случилось и здесь, при

помощи старой дамы из леса. Выражаясь клиническим языком, обнять чудовище - это

означает принять (embrace)* все агрессивные, сексуальные и «хтонические» энергии, которые остаются неискупленными под «хорошим, уступчивым» «ложным я», сформировавшимся в детстве,- то, о чем легче сказать, чем сделать. Это часто требует

продолжительного поощрения со стороны терапевта, который, как старуха из сказки, обладает верой в сложность жизни, верой, которой лишен травмированный пациент.

Ярость и трансформация Принца Линдворма


Итак, мы приближаемся в анализе нашей истории к брачному ложу, где Принц Линдворм

облизывает свои челюсти, готовясь к третьему блюду. Однако несмотря на его

дьявольское «намерение », мы видим в этой сцене нечто напоминающее нам тот момент

сказки о Птице Фица, когда дьявольский волшебник содействует отчасти своей

собственной трансформации. Дочь пастуха - под защитой десяти своих сорочек и

наученная старухой, как выудить богоподобную силу своего партнера,- все время требует, чтобы он раз за разом сбрасывал кожу, когда она снимает свою сорочку. Хотя Линдворм

каждый раз протестует, тем не менее, он повинуется ее приказам вместо того, чтобы сразу

сожрать ее. В итоге он оказывается полностью уязвим - извивающаяся скользкая масса

сырого мяса - и наша героиня затем должна предложить ему отведать не-

* Это слово означает как «принимать, воспринимать», так и «обнимать».

12 КалшедД.

много своей собственной жестокости, т. е. она должна высечь его розгами, смоченными в

щелоке.

По сюжету нашей сказки, для счастливого конца недостаточно того, чтобы героиня, как в

сказке о Красавице и Чудовище, полюбила своего демонического любовника. После того, как он стал открыт и уязвим, она должна избить его. Эта очевидная безжалостность может

быть истолкована как конфронтация с его агрессией на ее собственных условиях, но

сознательно - не оказаться охваченной состраданием и жалостью до завершения

трансформации. Большинство из нас, практикующих терапевтов, настолько озабочены

потребностью обеспечить эмпатическое отзеркаливание и целительное принятие, что нам

с трудом дается исследование открытой раны. И все же, как нам известно из медицинской

практики, настоящее исцеление невозможно, если открытая рана не будет тщательно

очищена. Наша героиня справляется с этой задачей при помощи контролируемой

агрессии, согласованной с помощью ритуала с трансперсональным центром управления

(старухой).

Затем следует поистине сцена распятия - переживание расчленения, это часть

жертвования самим собой идентифицированного с Самостью эго в интересах воплощения

- несмотря на всю его болезненность. При нормальном течении развития это жертвование

«всеобъемлющей полнотой » инфляцированного Эго происходит постепенно, по мере

того, как инфляционные ожидания ребенка «разочаровываются» нормальной фрустрацией

со стороны родителей и их неудачами в эмпатии.

Однако в случае травмы ситуация совсем другая. Архаичная Самость, как в своей

ужасной, так и в благоволящей форме, не прошла трансформацию и, следовательно, когда

это все-таки происходит, имеет место кризис. Мы видим это во множестве слоев «кожи »

Линдворма. Змея, сбрасывающая свою кожу,- классический образ развития и

трансформации. Однако в нашей истории Линдворм, отщепленный от сознания в течение

двадцати лет, не способен к развитию или трансформации и должен пройти сразу через

девять воплощений, в итоге превратившись в ком склизкой массы. Во время этого

процесса наша героиня должна быть очень хорошо защищена - она не должна являть себя

обнаженной, т. е. открывать свою истинную беззащитность слишком быстро. Она имеет

здесь дело с архе-типической агрессией и до тех пор, пока агрессия не

трансформируется, она должна таиться. Кроме того, она остается эмпатичной, т. е.

отзеркаливает своего партнера каждый раз, когда он сбрасывает кожу, но она не уступает

ни его угрозам, ни его протестам.


Момент сострадания

Затем следует примиряющее (reconciling) омовение в молоке - материнское кормление и

краткое объятие,- которые переходят в любовные утехи, длящиеся всю ночь. Здесь, в

нашем рассказе, мы подходим к conjunctio, и здесь важно то, что это - conjunctio oppositorum - союз, следующий за сепарацией и деидентификацией эго и Самости. Только

такие союзы, согласно мифологии, являются трансформативными.

Наша сказка повествует о том, что омовение в молоке и краткое объятие третьей жены

преобразуют дьявольского Линдворма в Принца. Психологически мы можем представить

себе это как момент исцеления через человеческое сострадание основного расщепления

изначально двойственной фигуры Самости - расщепления, которое служило для

самосохраняющей защиты. Это - переживание «целостности» и единства, которое не

отрицает тела, т. е. превосходит переживание «единственности (oneness)» при

обсуждавшемся выше расщеплении нуминозного, лежащего в основе религиозной

защиты. Как один «Линдворм», жених-змей представляет негативную сторону мужской

(здесь) Самости, при этом его позитивная сторона полностью находится в

бессознательном и недоступна - она существует только как потенциал, о котором

известно, видимо, только одной старухе, живущей в лесу. Только человеческое

сострадание может активировать интегрирующий потенциал Самости, в том случае, когда

невыносимая травма и неизбежная при этом архетипическая система самосохранения

направили ее энергии на зло и ненависть.

В психотерапии могут происходить моменты, подобные этому, благодаря «стойкому

состраданию»терапевта, который «видит» - только на мгновение - горе и рану, скрытые за

системой самосохранения пациента. Такой момент, например, был описан в главе 2, когда

моя пациентка Линора неожиданно «увидела» себя страдающей маленькой девочкой и

ощутила волну сострадания, нахлынувшую на нее. В тот день, когда пациентка пришла на

сеанс, ее эго полностью идентифицировало себя с критикующими голо-12*

сами ее змееподобной системы самосохранения, усиленными жестоким заявлением мужа

о том, что он подает на развод. Когда подавленная, с болью в желудке, исполненная

отвращения к себе из-за очередной своей «неудачи », она сидела передо мной, я попросил

ее просто побыть со своей болью и позволить боли говорить с нами через образы или

фантазии. Неожиданно она разразилась слезами, «увидев » себя «маленькой девочкой », и

почувствовала неожиданно поднявшуюся волну сочувствия (compassion) к этому

страдающему невинному ребенку внутри себя. Мы могли бы сказать, что ее эго, прежде

идентифицированное с ненавидящей злобной стороной материнской фигуры Самости, неожиданно резко переключилось на позитивную, любящую сторону той же самой

внутренней «матери». Теперь она была в состоянии испытать сострадание по отношению

к себе самой. Позитивная сторона Самости в этот момент истинной трансформации могла

быть констеллирована, струясь внутри нее (flowing through her). Этот момент аналогичен

эпизоду «переключения » Линдворма в Принца при посредстве сочувствия третьей жены.

Мы могли бы назвать это «истекание » возвращением личностного духа в свой телесный

«дом».

Этот опыт помог моей пациентке разобраться в том, что сбивало ее с толку всю ее жизнь.

Она всегда думала, что ее реальная мать была «хорошей» матерью, а в ней самой нет

ничего, кроме «порочности (badness)». Теперь она ощутила в себе свои собственные

глубокие способности к любви (или, как мы бы сказали, потоки любящих энергий

Самости, протекающие через нее) и поняла, что она может быть «хорошей » матерью для

раненого ребенка в ней самой. «Теперь доброта» (goodness) была внутри нее. Она


превратилась, пользуясь метафорой сказки, из Змея в Принца, и это все произошло в одно

«мгновение» сострадательного внимания к боли в ее желудке. Однако это было то

сострадание, которое она раньше не могла испытать по отношению к себе.

Заключительные замечания

Так мы подходим к заключительным размышлениям о старой женщине из нашей сказки.

Мы уже отмечали, что она, похоже, «стоит за » разочаровывающей драмой, которая

развивается от состояния бесплодия, к околдованнос-ти темной стороной Самости

(имеющей первостепенное значение в самосохраняющей защите при травме), через

страдания и смерть к моменту человеческого сострадания, ведущего к очарованию или

переживанию целостной Самости и ее телесного воплощения (embodied incarnation). Будет

ли в результате этого процесса торжествовать зло или добро, зависит от степени

устрашенности, от того, сможет ли человеческое сострадание посредничать

вулканическим архетипическим энергиям психики. Самость, сама по себе, вероятно, индифферентна к этой специфически человеческой дилемме. Констеллированная

негативно как Самость, направленная на выживание, она будет продолжать заглатывать

жизнь человека (одну жену за другой) ad nauseum*.

И все же, если наша гипотеза верна, даже эта дьявольская деструктивность имеет смысл в

общем положении вещей. Этот смысл, по-видимому, связан со старой женщиной и ее

установленными в конце концов взаимоотношениями с тем, что мы назвали

неуничтожимым личностным духом. Мне нравится представлять ее неким «духовным

фондом (spirit bank)», который сохраняет личностный дух невредимым в «своем мире », когда этот дух не находит себе места в «этом мире ». В своих беззубых интригах и мечтах

она отчаянно стремится к тому, чтобы дух обрел свое пристанище в жизнях тех, кто

страдал достаточно, для того чтобы попасть в ее обитель. В конце концов именно «она»

является автором нашей сказки и наших жизней. Она не может воплотиться в мире, охваченном травмой, иначе как в виде монстра, но она нуждается в человеческом

существе для того, чтобы дать рождение этому монстру и чтобы затем другой человек

искупил его. Сама она ничего этого сделать не может. Она, в конце концов, всего лишь

«дух». Но она может слегка подтолкнуть вперед, к борьбе, страдающее и сломленное эго, и когда и ее зло и ее добро оказываются поддержанными человеческим сочувствием, она

счастливо нисходит в мир и приносит в жизнь чудо.

Примечания

Введение

1 Понятие «мифопоэтическая» функция бессознательного впервые предложено

Фредериком Майерсом (Frederic Myers) во второй половине девятнадцатого столетия.

Майерс был убежден в том, что бессознательное постоянно создает мифические фантазии, которые обнаруживают себя в сновидениях, явлениях сомнамбулизма, гипноза, одержимости и трансовых состояниях медиумов. Элленбергер (Ellenberger, 1970: 318) в

своем монументальном обзоре представлений о бессознательном в современной

психиатрии выражает сожаление по поводу того, что эта многообещающая идея так и не

была всецело исследована теоретиками, за исключением работ Флур-нуа (Flournoy) и

Юнга.

2 Исследования Юнга привели его к созданию концепции Самости (Self) как

регулирующего и объединяющего центра всей личности, тогда как «эго» он понимал как


регулирующий центр одного только сознания. Для Юнга Самость эквивалентна Imago Dei (образу Бога) в психике и, следовательно, имеет трансперсональное происхождение. Сам

Юнг в своих работах не пишет слово «Самость » с прописной буквы. Однако я решил

придерживаться этого написания во всем тексте для того, чтобы отличить понятие

«Самость» Юнга от понятия «я>> (self) других теоретиков, которые не включают

нуминозное, духовное измерение в этот термин.

3 Нуминозное представляет собой категорию переживания, описанную Рудольфом Отто.

Оно характеризует встречу человека с mysterium tremendum или с всецело

иным, или демоническим (Otto, 1958). Это переживание сопровождается ощущением эго, что оно захвачено таинственной силой, превосходящей или находящейся «по ту сторону»

его самого, перед которой или против которой оно останавливается в благоговении, восхищении или ужасе. Позитивная констелляция нуминозного вызывает смирение, благодарность, набожность и религиозное поклонение, в то время как негативные

переживания вызывают страх, ужас (дрожь и содрогание), ощущение чего-то

чудовищного. В этой книге подчеркивается тесная связь между травмой и нуминозным.

Когда эго проваливается в бездну травмы, во мрак бессознательной психики, оно попадает

в архетипический мир, который переживается эго как нуминозный - темный или светлый.

К сожалению, что касается людей, перенесших травму, нуминозное обычно

констеллировано негативно.

4 Одним важным исключением является последняя книга Эмметта Эрли о психической

травме (Early, 1993), которая открывается главой с изложением юнгианского подхода к

этой проблеме. Эрли делает упор на том, что он назвал «травматическим комплексом», и

подчеркивает, что диссоциация является нормальным способом совладания психики с

травматическими событиями. Хотя Эрли и признает архетипическое измерение травмы и

обсуждает роль архетипа Трикстера, он истолковывает дьявольские фигуры, которым

посвящена его книга, как буквальные репрезентации «смерти» (116) или как «нежелаемое

сознание» (26), упуская, таким образом, из вида роль этих фигур в качестве архаических

защит от невыносимого переживания.

ГЛАВА 1 Внутренний мир травмы в его дьявольской форме

1 Замечанием об этом отличии я обязан Робин ван Лобен Зелье (Robin van Loben Sels), которая обсуждала эти различия в своей последней работе «Сновидения как хлеб

насущный», представленной в Институте Temenos в Вес-тпорте, Коннектикут, в октябре

1993.

2 Мы отсылаем читателя к работам Майкла Балинта, посвященным обсуждению различий

между «злокачественными» и «доброкачественными» формами регрес-

сии и их представленности в клиническом материале (см. Balint, 1979).

3 Леонард Шенгольд (Leonard Shengold) предлагает интересное обсуждение того, каким

образом пациенты, пережившие тяжелую психическую травму (он называет тяжелую

травму «убийством души»), используют самогипноз как защиту от невыносимой тревоги.

Он пишет, что эти пациенты становятся виртуозами в гипнотизировании самих себя (см.

Shengold, 1989).

4 Джеймс Мастерсон уделял особое внимание тому, как поощряющее частичное

единство объектных отношений (RORU, Rewarding Object Relations Part Unit) образует


патологический альянс со слабым эго пациента, сохраняя его, таким образом, слабым. Все

импульсы, связанные с индивидуацией, направляются внутренним поощряющим

объектом на самоублажающее регрессивное удовлетворение, способствуя, таким образом, избеганию пациентом борьбы в реальном мире, проживания своей тревоги и принятия на

себя ответственности (см. Masterson, 1981).

5 Конечно, можно возразить, что несущий зло доктор-Трик-стер в госпитале зомби

является образом меня самого в переносе. Некоторые аналитики могли бы сказать, что

Мэри бессознательно восприняла мое предложение связаться по телефону как уловку, вступив в тайный альянс со своими защитами, и, как следствие, в ее сновидении я

предстаю в дьявольском облике - делающим инъекцию «расчеловечивающей»

(dehumanizing) сыворотки. От такой интерпретации нельзя просто отмахнуться. Опасность

тайного сговора с «ложным я» пациента представляется довольно реальной. Я уже

выдвигал предположение, что в той степени, в которой я пытался «смягчить» для нее

воздействие ее отчаяния и тревоги в течение предыдущих лет терапии, я вступал в тайный

сговор с дьявольским аспектом ее Трикстера. Таким образом, этот материал

демонстрирует нам дьявольскую подоплеку наших терапевтических благих намерений -

всегда представляющих соблазн для терапевта, так же как и для пациента, выйти за

пределы аналитической работы. Этот соблазн представляет особую опасность, когда в

контексте эротического переноса появляется фигура черного мага.

С другой, классической точки зрения, инъекцию можно интерпретировать в сексуальном

аспекте: что под моей «прекрасной внешностью* в переносе в своем сне Мэри разглядела

мое намерение ввести (inject) в нее свой пенис и превратить ее в зомби. Ни одна из этих

интерпретаций не является «неверной». Просто эти интерпретации являются слишком

поспешными или слишком редуктивными, толкуя образ сновидения на языке конкретной

аналитической реальности, отбрасывая бессознательную «скрытую» форму, будто бы

бессознательное всецело занято отношениями переноса. Если мы будем исходить из

самого образа, то мы увидим, что доктор-Трикстер и демон обжорства Мэри, видимо, имеют одно общее «намерение ». Оба соблазняют ее покинуть «ее мир» и вступить в «их

мир», в котором она попадает в измененное состояние «отключки» или «зомби». Это, по

существу, состояния, лишенные чувств. Итак, видимо, «цель» нашей дьявольской фигуры

состоит в том, чтобы погрузить ее в «оцепенение», в состояние деперсонализации. Зачем

это нужно дьявольской фигуре? Для того, чтобы эго Мэри не столкнулось с тем, что

считается этой фигурой несущим угрозу ее «нормальности (sanity)», т. е. чтобы не

возникли реальные отношения, в которых она опять может кому-то довериться, что

приведет только к ее убийству/расчленению (be massacre). Дьявол первый убьет/расчленит

ее во внутреннем мире.

ГЛАВА 3 Диалог Фрейда и Юнга о внутреннем мире травмы

1 Этот случай упоминается в двух работах Юнга: в его автобиографии (Jung, 1963) и в

статье «Шизофрения» (Jung, 1958). Приведенное здесь описание является компиляцей, составленной на основе этих двух источников.

ГЛАВА 7 Рапунцелъ и система самосохранения

1 Данная версия этой сказки взята автором из Complete Grimm's Fairy Tales (1972), где она

располагается под номером 12. (Русский перевод приводится по изданию: Братья Гримм

"Сказки" / (Пер. с нем. Г. Петникова).- М: Ростра, 1992. с. 58-62).

ГЛАВА 8 Психея и ее возлюбленный-демон


1 Версия мифа об Эросе и Психее заимствована автором из сокращенного текста

Нойманна (Neumann, 1956). Номера в скобках, стоящие после текста прямых цитат,-

номера страниц текста Нойманна. (Русский перевод, по которому выверены цитаты из

Апулея: «Апология. Метаморфозы. Флориды М: Изд. АН СССР, 1960; (пер. М.А. Кузмина

под ред. СП. Маркиша и А.Я. Сыркина); в квадратных скобках приводятся стр. этого

издания).

ГЛАВА 9 Птица Фица и темная сторона Самости

1 Данная версия этой сказки взята автором из Complete Grimm's Fairy Tales (1972), где она

располагается под номером 46. (Русский перевод приводится по изданию: Братья Гримм

"Сказки" / (Пер. с нем. Г. Петникова).- М.: Ростра, 1992. с. 195-199, под названием «Чудо-

птица»)

Г ЛАВ А10

Принц Линдворм и трансформация демонического через жертву и выбор

1 Приведенная версия сказки является сокращенным вариантом пересказа Гвина Джонса

(Gwyn Jones) в сборнике Scandinavian Legends and Flok-tales (1975), стр. 3'- 15. Номера в

скобках после текста прямых цитат - номера страниц этого текста.

Библиография

Anonymous, (1994) "Body Work" in To Your Health: The Magazine of Healing and Hope 6(8).

Asper. K. (1991) "Fitcher"s Bird: Illustrations of the Negative Animus and Shadow in Persons with Narcissistic Disturbances," in M. Stein and L. Corbett (eds) Psyche's Stories: Modern Jungian Interpretations of Fairy Tales. Vol I, Wilmette. 111.: Chiron Publications: 121-40.

Balint, M. (1979) The Basic Fault: Therapeutic Aspects of Regression, Evanston, III: Northwestern Universities Press.

Beebe, J. (1993) "Comment to Issue on Borderline Patients," journal of Analytical Psychology 38: 101-3.

Bergler, E. (1959) Principles of Self-Damage, Madison, Conn.: International Universities Press.

Bion, W. (1959) "Attacks on Linking," in W. Bion Second Thoughts, New York: Jason Aronson (1967).

Bion, W. (1962a) Learning from Experience. London: Heinemann; reprinted in paperback, Maresfield Reprints, London: H.Karnac Books (1984).

Bion, W. (1962b) "A Theory of Thinking," in W. Bion Second Thoughts. New York: Jason Aronson (1967).

Blatt, S. (1995) "The Destructiveness of Perfectionism," American Psychologist 50(12): 1003-20.

Bollas, С. (1987) The Shadow of the Object, New York: Columbia University Press.


Braun, B. G. (1988) "The BASK Model of Dissociation," Dissociation 1:16-23.

Bunster, J. (1993) "The Patient Difficult to Reach," journal of Analytical Psychology 38 (1): 37-44.

Cooper.J.C. (1978) Illustrated Encyclopaedia of Traditional Symbols, London: Thames & Hudson.

Corrigan, E. and Gordon, P.E. (eds) (1995) The Mind Object, New Jersey: Jason Aronson Inc.

Davies, J. and Frawley, M. (1994) Treating the Adult Survivor of Childhood Sexual Abuse: A Psychoanalytic Perspective,- New York: Basic Books.

Early, E. (1993) The Raven's Return: The Influences of Psychological Trauma on Individuals and Culture, Wllmette, 111.: Chiron Publications.

Edinger, E. (1972) Ego and Archetype, New York: Penguin Books [Рус. перевод: Эдингер

Э.Ф. Эго и архетип.- М.: Пента График, 2000].

Edinger, Е. (1985) Anatomy of the Psyche: Alchemical Symbolism in Psychotherapy.- La Salle, 111.: Open Court.

Edinger, E. (1986) The Bible and the Psyche.- Toronto: Inner City Books.

Edinger, E. (1992) Transformation of the God-Image: An Elucidation of Jung's Answer to Job,-

Toronto: Inner City Books.

Eigen, M. (1995) "Mystical Precocity and Psychic Short Circuits," in E. Corrigan and P.E.

Gordon (eds) The Mind Object. New Jersey: Jason Aronson Inc: 109-34.

Ellenberger, H. (1970) The Discovery of the Unconscious.- New York: Basic Books.

Fairbairn, R. (1981) Psychoanalytic Studies of the Personality. London: Routledge and Kegan Paul.

Ferenczi, S. (1933) "Confusion of Tongues Between Adults and the Child." in M Balint (ed.) Final Contributions to the Problems and Methods of Psycho-Analysis.- New York: Brunner/

Mazel: 156-67.

Ferenczi, S. (1988) The Clinical Diary of Sandor Ferenczi. ed. J. Dupont, Cambridge Mass.,: Harvard University Press.

Fordham, M. (1974) "Defences of the Self," Journal of Analytical Psychology 19 (2): 192-9.

Fordham, M. (1976) The Self and Autism. (Library of Analytical Psychology, vol. 3), London: Heinemann.

Forsyth, N. (1987) The Old Enemy: Satan and the Combat Myth. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Freud, S. (1966) The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud.

London: Hogarth Press, 24 vols.


Freud, S. (1893) On the Psychical Mechanism of Hysterical Phenomena: Preliminary Communication. Standard Edition II.

Freud, S. (1894) The N euro-Psychoses of Defence, Standard Edition III.

Freud, S. (1896) The Aetiology of Hysteria, Standard Edition III.

Freud, S. (1917) Mourning and Melancholia, Standard Edition XIV [Рус. перевод: Фрейд 3.

Печаль и меланхолия// Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории

психоанализа. СПб., Алетейя, 1998].

Freud, S. 1919) The Uncanny, Standard Edition XVII.

Freud, S. (1920a) Civilization and its Discontents, Standard Edition XXI [Рус. перевод: Недовольство культурой//Пси-хоанализ. Религия. Культура.- М.: Ренессанс, 1991].

Freud, S. (1920b) Beyond the Pleasure Principle, Standard Edition XVIII [Рус. перевод: По ту

сторону принципа удовольствия.- М.: Прогресс, 1992].

Freud, S. (1923) ГА* Ego and the Id, Standard Edition XIX [Рус. перевод: Я и Оно//Труды

разных лет.- Тбилиси: Мера-ни, 1991, т. 1].

Freud, S. (1924) The Economic Problem of Masochism, Standard Edition XIX.

Freud, S. (1926) Inhibitions, Symptoms and Anxiety, Standard Edition XX.

Freud, S. (1933) New Introductory Lectures, Standard Edition XXII [Рус. перевод:- Введение в

психоанализ: Лекции. М.: Наука, 1989].

Freud, S. (1937) Analysis Terminable and Interminable, Standard Edition XXIII [Рус. перевод: Конечный и бесконечный анализ//Психоанализ в развитии.- Екатеринбург: Деловая книга, 1998].

GarfieId,D. (1995) Unbearable Affect. New York: John Wiley and Sons Inc.

Goethe, J. W. von. (1941) Faust, trans. G. M. Priest, New York: Knopf.

Gordon, R. (1987) "Masochism: The Shadow Side of the Archetypal Need to Venerate and Worship," journal of Analytical Psychology, 32(3): 227-40.

Graves, R. (1955) The Greek Myths, New York: Penguin [Рус. перевод: Грейвс Р. Мифы

Древней Греции.- М.: Прогресс-Традиция, 1999].

Grotstein, J. (1981) Splitting and Projective Identification, New York: Jason Aronson.

Grotstein, J. (1984) "Forgery of the Soul," in C. Nelson and M. Eigen (eds) Evil, Self and Culture, New York: Human Sciences Press: 203-26.

Grotstein, J. (1987) "An Object-relations Perspective on Resistance in Narcissistic Patients" in J.

Grotstein Techniques of Workingwith Resistance, New Yolk: Jason Aronson: 317-39.


Guntrip, H. (1969) Schizoid Phenomena, Object Relations and the Self , New York: International Universities Press.

Guntrip, H. (1971) Psychoanalytic Theory, Therapy and the Self. New York: Basic Books.

Harpur, P. (1994) Daimonic Reality: A Field Guide to the Other World, New York: Viking-Penguin Books.

HauleJ. (1992) Pilgrimage of'the Heart: ThePath of Romantic Love, Boston, Mass.: Shambhala.

Henderson, J. (1990) Shadow and Self, Wilmette, 111.: Chiron Publications.

Hill, D (1970) " The Trickster," in R. Cavendish (ed.) Man, Myth and Magic: An Illustrated Encyclopedia of the Supernatural, vol. 21. New York: Cavendish Corporation: 2881-5.

Hillman, J. (1972) The Myth of Analysis, Evanston, 111.: Northwestern University Press.

Hillman, J. (1979) "Senex and Puer," in Puer Papers, Dallas, Tex.: Spring Publications:3-53.

Hillman, J. (1983) "The Bad Mother," Spring. Dallas, Tex.: Spring Publications: 165-81.

Hubback, J. (1991) "The Changing Person and the Unchanging Archetype," in M. Matoon (ed.) Proceedings of the Eleventh International Congress for Analytical Psychology. Paris. 1989.

Einsedeln: Daimon Verlag: 35-50.

Jones, G, (1975) "Prince Lindworm," as retold in Scandinavian Legends and Folk-tales, Oxford: Oxford University Press: 3-15

Jung, C. G. (1963) Memories, Dreams, Reflections, New York: Random House [Рус. перевод: Воспоминания, сны, размышле-ния//Юнг К.Г. Дух и жизнь.- М.: Практика, 1996].

Jung, С. G. (1973) Letters Vol I. 1906-1950. ed. G. Adler. Princeton, N.J.: Princeton Jung, С G. (1953-79) The Collected Works (Bollingen Series XX), trans. R. F. С Hull: eds. H.

Read, M. Fordham. and G. Adler, Princeton, N.J.: Princeton University Press. 20 vols.

Jung, C. G. (1904) Studies in Word Association, Collected Works 2 [Рус. перевод: Избранные

труды по аналитической психологии.- Цюрих: Изд. Психологического клуба, 1939, т. 3].

Jung, С. G. (1907) The Psychology of Dementia Praecox. Collected Works 3 [Рус. перевод: Психология dementia рга1сох//Избранные труды по аналитической психологии. Цюрих: Изд. Психологического клуба, 1939, т. 1; Перепечатано: Работы по психиатрии. СПб.: Академический Проект, 2000].

Jung, С. С. (1912а) The Theory of Psychoanalysis. Collected Works 4 [Рус. перевод: там же, т.

3; Перепечатано. Критика психоанализа, СПб.: Академический Проект, 2000].

Jung, С. G. (1912b) Symbols of Transformation, Collected Works 5 [Рус. перевод: Символы

трансформации.- М.: Пента График, 2000].

Jung, С. G. (1913) On the Doctrine of Complexes. Collected Works 2.


Jung, С. G. (1916) The Psychology of the Unconscious. Collected Works 7 [Рус. перевод: О

психологии бессознатель-ного//Юнг К.Г. Психология бессознательного. М.: Канон, 1994].

Jung, С. G. (1925) Notes on the Seminar Given in 1925. ed. Wm. McGuire, Princeton, N J.: Princeton University Press (1989).

Jung, С G. (1926) Spirit and Life. Collected Works 8 [Рус. перевод: Дух и жизнь//Проблемы

души нашего времени. М.: Прогресс, 1993].

Jung, С. G. (1928а) The Therapeutic Value of Abreaction. Collected Works 16 [Рус. перевод: Терапевтическая ценность абреакции//Практика психотерапии. М.-СПб.: АСТ-Универ-

ситетская книга, 1998].

Jung, С. G. (1928b) The Psychological Foundations of Belief in Spirits. Collected Works 8 [Рус.

перевод: Психологические основы веры в духов//Избранные труды по аналитической

психологии. Цюрих: Изд. Психологического клуба, 1939, т. 3].

Jung, C.G. (1928с) Mental Disease and the Psyche, Collected Works 3.

Jung, C. G. (1934a) The Relations Between the Ego and the Unconscious, Collected Works 7

[Рус. перевод: Отношения между Я и бессознательным//Психология бессознательного. М.: Канон, 1994].

Jung, C.G. (1934b) Review of the Complex Theory'. Collected Works 8 [Рус. перевод: Обзор

теории комплексов//Синхро-нистичность. М.-К.: Рефл. Бук-Ваклер, 1994].

Jung, С. G. (1937а) "A Farewell Speech" given to the Analytical Psychology Club of New York on Oct. 26,1937 (unpublished). Available in the Kristine Mann Library, 28 E. 39th St., New York, N.Y. 10016.

Jung,C.G. (1937b) Psychology and Religion. Collected Works 11 [Рус. перевод: Психология и

религия//Архетип и символ. М.: Ренессанс, 1991].

Jung, С. G. (1946) Psychology of the Transference, Collected Works 16 [Рус. перевод: Психология переноса//Практика психотерапии. М.-СПб.: АСТ-Университетская книга, 1998].

Jung, С. G. (1947) On 1к* Nature of the Psyche Collected Works, 8.

Jung, С. G. (1949) The Psychology of the Child Archetype, Collected Works 9/1 [Рус. перевод: Психология архетипа ре-бенка//Структура психики и процесс индивидуации. М.: Наука, 1996].

Jung, С. G. (1951) Aion. Collected Works 9/2 [Рус. перевод: Aion. M.-K.: Рефл Бук-Ваклер, 1997].

Jung, С. G. (1952) Answer to Job. Collected Works 11 [Рус. перевод: Ответ Иову М.: Канон, 1995].

Jung, С. G. (1954) On the Nature of the Psyche, Collected Works 8.


Jung, C. G. (1955)Mysterium Conjunctionis, Collected Works 14 [Рус. перевод: М.-К.: Рефл

Бук-Ваклер, 1997].

Jung, С. G. (1958) Schizophrenia. Collected Works 3 [Рус. перевод: Шизофрения//Психология переноса. М.-К.: Рефл Бук-Ваклер, 1997].

Jung, С. G. (1977) С. G. Jung Speaking, ed. Wm. McGuire and R.F.C. Hull, Princeton N.J.: Princeton University Press.

Jung, С G. (1989) Notes of the Seminar Given in 1925, ed. Wm. McGuire, Princeton N.J.: Princeton University Press.

Kalsched, D. (1980) "Narcissism and the Search for Interiority," Quadrant П {2): 46-74.

Kalsched, D. (1981) "Limbo and the Lost Soul in Psychotherapy," Union Seminar Quarterly ReviewXXXVLl (2 and 3): 95-107.

Kalsched, D. (1985) "Fire from the Gods: How Will Prometheus Be Bound - an Essay on Soviet-American Relations." Quadrant 18(2): 71-92.

Kalsched, D. (1991) "The Limits of Desire and the Desire for Limits in Psychoanalytic Theory and Practice." in F. Halligan and J. Shay (eds) Fires of Desire: Erotic Energies and the Spiritual Quest, New York: Crossroads Press.

Kast, V. (1992) The Dynamics of Symbols: Fundamentals of Jungian Psychotherapy, trans. S.

Schwarz. New York: Fromm Publications.

Kavaler-Adler, S. (1993) The Compulsion to Create: A Psyhoanalytic Study of Women Artists.

New York: Routledge.

Kernberg, О., Selzer, M., Koenigsberg, H., Carr, A. and Appelbaum, A. (1989) Psychodynamic Psychotherapy of Borderline Patients, New York: Basic Books.

Kerr,J. (1993) A Most Dangerous Method: The Story of Jung, Freud, and Sabina Speilrein. New York: Alfred Knopf.

Khan, M. (1963) "The Concept of Cumulative Trauma." in M. Khan The Privacy of the Self.

New York: International Universities Press: 42-58.

Khan, M. (1974) "Towards an Epistemology of Cure." in M. Khan The Privacy of the Self. New York: International Universities Press: 93-8.

Khan, M. (1983) "Beyond the Dreaming Experience," in M. Khan Hidden Selves. New York: International Universities Press: 42-50.

Klein, M. (1934) "A Contribution to the Psychogenesis of Manic-depressive States," in M. Klein Contributions to Psychoanalysis 1921-1949, London: Hogarth Press: 282-310.

Klein, M. (1946) "The Early Development of the Conscience in the Child," in M. Klein Contributions to Psychoanalysis. London: Hogarth Press: 67-74.

Kohut, H. (1971) The Analysis of the Self, New York: International Universities Press.


Kohut, H. (1977) The Restoration of the Self. New York: International Universities Press.

Kohut, H. (1984) How Does Analysis Cure? ed. A.Goldberg, Chicago, 111.: University of Chicago Press.

Kristeva, J. (1989) Black Sun: Depression and Melancholia. New York: Columbia University Press.

Krystal, H. (1988) Integration and Self Healing. New Jersey: The Analytic Press.

Kugler, P. (1986) "Childhood Seduction: Physical and Emotional," Spring, Dallas: Spring Publications: 40-60.

Langs, R. (1976) The Bipersonal Field, New York: Jason Aronson.

Leonard, L.S. (1985) The Wounded Woman: Healing the Father-Daughter Relationship, Boston.

Mass.: Shambhala Press.

Leonard, L.S. (1986) On the Way to the Wedding. Boston, Mass.: Shambhala Press.

Leonard, L.S. (1989) Witness to the Fire: Creativity and the Veil of Addiction. Boston, Mass.: Shambhala Press.

Leonard, L.S. (1993) Meeting the Madwoman. New York: Bantam Books.

Masson, J. (1984) The Assault on Truth: Freud's Suppression of the Seduction Theory, New York: Farrar. Strauss & Giroux.

Masterson, J. (1976) Psychotherapy of the Borderline Adult, New York: Brunner Mazel.

Masterson, J. (1981) The Narcissistic and Borderline Disorders: An Integrated Developmental Approach, New York: Brunner Mazel.

McGuire, W. (1974) (ed.) The Freud/fung Letters, trans. R. Manheim and R.F.C. Hull, Princeton, N.J.: Princeton University Press.

McDougall, J. (1985) Theaters of the Mind, New York: Basic Books.

McDougall, J. (1989) Theaters of the Body, New York: W.W. Norton & Co.

Mead, G R.S. (1967) The Doctrine of the Subtle Body in Western Tradition, Wheaton, 111.: Theosophical Publishing House for Quest Books.

Modell, A. (1958) "The Theoretical Implications of Hallucinatory Experiences in Schizophrenia," Journal of the American Psychoanalytic Association 6:442-80.

Modell, A. (1976) "The Holding Environment and the Therapeutic Action of Psycho-analysis, Journal of American Psychoanalytic Association 24: 285-307

Mogenson, G. (1989) God is a Trauma: Vicarious Religion and Soul-Making. Dallas, Tex.: Spring Publications.


Moltmann, J. (1974) The Crucified God, SCM Press, p. 151, quoted in Garrison, J. The Darkness of God: Theology after Hiroshima. Grand Rapids, Mich.: William B. Eerdman's Publishing Co.

(1982).

Mudd, P. (1989) "The Dark Self: Death as a Transferential Factor" in Proceedings of the 11th International Congress of

Analytical Psychology, Paris. 1989. Einsiedeln: Daimon Verlag: 103-18.

Neumann, E. (1956) Amor and Psyhe: The Psychic Development of the Feminine, trans. R.

Manheim, Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Neumann, E. (1969) Depth Psychology and a New Ethic. New York: Harper Torchbooks [Рус.

перевод: Э. Нойманн Глубинная психология и новая этика. СПб.: Академический Проект, 1999].

Neumann, Е. (1976) The Child, New York: Harper Colophon Books.

Nunberg, H. (1932) The Principles of Psychoanalysis, New York: International Universities Press.

Odier, C. (1956) Anxiety and Magic Thinking, trans. M-L. Schoelly and M. Sherfey, New York: International Universities Press.

Ogden.T.H. (\ЭЩ.Пе Matrix ofthe Mind: Object Relations and the Psychoanalytic Dialogue, New Jersey: Jason Aronson.

O'Grady, J. (1989). The Prince of Darkness, Longmead: Element Books.

Otto, R. (1958) The Idea of the Holy, trans. J. Harvey, New York: Oxford University Press.

Palmer, R.E.A. (1970) "Janus," in R. Cavendish (ed.) Man, Myth and Magic: An IllustratedEncyclopediaof the Supernatural, New York: Cavendish Corporation (1970): 483-4.

Perry, J. W. (1976) Roots of Renewal in Myth and Madness, San Francisco: Jossey-Bass.

Pinkola Estes, С (1992) Women Who Run with the Wolves. New York: Ballantine Books [Рус.

перевод: К. Пинкола Эстес Бегущая с волками: Женский архетип в мифах и сказаниях. К.: София, 2000].

Plaut, F. (1966) "Reflections About Not Being Able to Imagine," in Analytical Psychology: A Modern Science (Library of Analytical Psychology, vol. 1), London: Heinemann (1973): 128-44.

Proner, B. (1986) "Defenses of the Self and Envy of Oneself," Journal of Analytical Psychology.31: 275-9.

Proner, В. (1988) "Envy of Oneself, Adhesive Identification and Pseudo-Adult States," Journal of Analytical Psychology. 33: 143-63.

Radin, P. (1976) The Trickster: A Study in American Indian Mythology, New York: Schocken Books [Рус. перевод: Пол Ра-дин. Трикстер. Исследование мифов североамериканских

индейцев. СПб.: Евразия, 1999].


Redfearn, J. (1992) The Exploding Self: The Creative and Destructive Nucleus of the Personality. Wilmette, 111.: Chiron Publications.

Ross, C. (1989) Multiple Personality Disorder: Diagnosis, Clinical Features, and Treatment.

New York: John Wiley & Sons.

Ross, L, (1991) "Cupid and Psyche: Birth of a New Consciousness" in M. Stein and L. Corbett (eds) Psyche's Stories: Modern Jungian Interpretations of Fairy Tales, Wilmette, 111.: Chiron Publications: 65-90.

Rossi, E. L. (1986) The Psychobiology of Mind-Body Healing: New Concepts in Therapeutic Hypnosis. New York: W. W. Norton.

Salman, S. (1986) The Horned God: Masculine Dynamics of Power and Soul. Quadrant. Fall: 7-25.

Samuels, A. (1989) The Plural Psyche: Personality. Morality, and the Father, London: Routledge.

Sandner, D. and Beebe, J. (1982) "Psychopathology and Analysis," in M. Stein (ed.) Jungian Analysis. La Salle, Open Court: 294-334.

Satinover, J. (1985) "At the Mercy of Another: Abandonment and Restitution in Psychosis and Psychotic Character," in Abandonment, Wilmette, 111.: Chiron.

Savitz, C. (1991) "Immersions in Ambiguity: The Labyrinth and the Analytic Process," Journal of Analytical Psychology 36: 461-81

Schaefer, R. (1960) "The Loving and Beloved Superego in Freud's Structural Theory," The Psychoanalytic Study of the Child 15: 163-88.

Schwanz-Salant, N. (1989) The Borderline Personality: Vision and Healing. Wilmette, 111.: Chiron.

Seinfeld, J. (1990) The Bad Object. Northvale, NJ.: Jason Aronson.

Semrad, E. and Van Buskirk, D. (1969) Teaching Psychotherapy of Psychotic Patients, New York: Grune & Stratton.

Shengold, L. (1989) Soul Murder: The Effects of Childhood Abuse and Deprivation, New York: Fawcett Columbine.

Sidoli, M. (1993) "When the Meaning Gets Lost in the Body," Journal of Analytical Psychology, 38:175-90.

Singer, I. B. (1981) "Demons by Choice: An Interview with Parabola Magazine." in Parabola 4(4): 68-74.

Speilrein, S. (1984) "Destruction as a Cause of Coming Into Being," Journal of Analytical Psychology. 39: 155-86 [Рус. перевод: С. Шпильрейн. Деструкция как причина

становления// Логос, 1994, № 5, с. 207-238].


Stein, L. (1967) "Introducing Not-Setf." Journal of Analytical Psychology. 12 (2): 97-113.

Terr, L. (1990) Too Scared to Cry: Psychic Trauma in Childhood. New York: Harper &Row.

The Complete Grimm's Fairy Tales (1972) New York: Random House, Pantheon Books.

Tripp, E. (1970) Classical Mythology, New York: Meridian Books.

Tustin, F. (1990) The Protective Shell in Children and Adults. London: Karnac Books.

Ulanov, A. (1971) The Feminine injungian Psychology and iti Christian Theology. Evanston.

111.: Northwestern University Press.

Ulanov, A. and Ulanov, В., (1987) The Witch and the Clown: Two Archetypes of Human Sexuality. Wilmette, 111.: Chiron.

von Franz, M.-L. (1970) A Psychological Interpretation of the Gold Ass of Apuleius. Zurich: Spring Publications.

von Franz, M.-L (1974) Shadow and Evil in Fairy Tales, Zurich: Spring Publications.

von Franz, M.-L. (1980a) Projection and Re-collection in Jungian Psychology: Reflections on the Soul, trans. W.H. Kennedy, London: Open Court, reprinted in Parabola 4(4):36-44.

von Franz, M.-L (1980) The Psychological Meaning of Redemption Motifs In Fairytales, Toronto: Inner City Books [Рус. перевод: М.-Л. фон Франц Психология сказки. СПб.: БСК, 1998].

de Vries, А. (1984) Dictionary of Symbols and Imagery, Amsterdam: North-Holland Publishing Co.

Watts, A. (1954) Myth and Ritual in Christianity. London: Thames & Hudson.

Weil, S. (1987) Gravity and Grace. London: Routledge and Kegan Paul.

Whitmont, E.C. (1969) The Symbolic Quest, New York: Harper Colophon Books.

Wilmer, H. (1986) "The Healing Nightmare: A Study of the War Dreams of Vietnam Combat Veterans," Quadrant, Spring: 47-62.

Winnicott, D. W. (1949) "Mind and its Relation to the Psyche-Soma," in D.W. Winnicott Through Paediatrics to Psychoanalysis. New York: Basic Books: 243-54.

Winnicott, D. W. (1951) "Transitional Objects and Transitional Phenomena," Playing and Reality, New York: Basic Books, 1971: 1-25 [Рус. перевод: Д.В. Винникотт Переходные

объекты и переходные явления: исследование первого «не-я «-предмета // Антология

современного психоанализа. Т. 1. М.: Институт психологии РАН, 2000, с. 186-200].

Winnicott, D. W. (1960а) "Ego Distortion in Terms of True and False Self," in D. W. Winnicott The Maturational Processes and the Facilitating Environment. London: Hogarth Press, 1965:140-52.


Winnicott, D. W. (1960b) "The Theory of the Parent-Child Relationship." D. W. Winnicott The Maturational Processes and the Facilitating Environment, London: Hogarth Press, 1965.

Winnicott, D. W. (1963) "Fear of Breakdown," in С Winnicott, R. Shepherd, and M. Davis (eds) Psychoanalytic Explorations, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989:87-95.

Winnicott, D. W. (1965) "The Concept of Trauma in Relation to the Development of the Individual within the Family," in C. Winnicott, R. Shepherd, and M. Davis, (eds) Psychoanalytic Explorations, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989: 130-48.

Winnicott, D. W. (1969) "The Use of an Object and Relating Through Identifications." in C.

Winnicott, R. Shepherd, and M. Davis, (eds) Psychoanalytic Explorations, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989: 218-27 [Рус. перевод: Винни-котт Д.В. Использование

объекта // Антология современного психоанализа. Т. 1.- М.: Институт психологии РАН, 2000, с. 447-454].

Winnicott, D. W. (1970) "On the Basis for Self in Body." in C. Winnicott, R. Shepherd, and M.

Davis (eds) Psychoanalytic Explorations, Cambridge. Mass.: Harvard University Press, 1989: 261-83.

Winnicott, D. W. (1971a) "Dreaming, Fantasying, and Living", in D. W. Winnicott Playing and Reality, New York: Basic Books: 26-37.

Winnicott, D. W. (1971b) "The Location of Cultural Experience," in D. W. Winnicott Playing and Reality, New York: Basic Books: 95-103.

Woodman, M. (1982) Addiction to Perfection: The Still Unravished Bride, Toronto: Inner City Books.

Woodman, M. (1985) The Pregnant Virgin: A Process of Psychological Transformation, Toronto: Inner City Books.

Содержание

Предисловие 5

Вступительное слово к русскому изданию 8

Благодарности I I Введение 13

Часть 1

Глава I. Внутренний мир травмы

в его дьявольской форме____________27

29. Юнг и диссоциация

32. Клинический пример: человек с топором


34. Интерпретация и теоретический комментарий

35. Система самосохранения и аутоиммунная реакция психики 38. Эволюционная

теория происхождения Темной Самости 40. Миссис Y и мужчина с ружьем

46. Интерпретация и теоретический комментарий

55. Мэри и демон обжорства

63. Интерпретация и теоретический комментарий

Глава 2. Другие клинические примеры функционирования системы сам

осохранения__________________76

76. Маленькая девочка и ангел

78. Линора и крестная-фея

79. Интерпретация и теоретический комментарий 85. Густав и его небесные

родители

87. Интерпретация и теоретический комментарий 90. Терапия Густава: восстановление травматических воспоминаний

98. Кэй и ее дельфины

I 02. Интерпретация и теоретический комментарий 104. Патриция и дитя-призрак: когда

дух возвращается в тело I 10. Психосоматические расстройства и система самосохранения

110. Разум

111. Дух

I 13. Психика

I I 5. Расщепление разума, тела и духа при травме

Глава 3. Диалог между Фрейдом и Юнгом

о внутреннем мире травмы___________N9

I 19. Жане и демоны одержимости

121. Травма и открытие Фрейдом психической реальности

122. Теория соблазнения

123. Теория комплексов Юнга и травма 126. Леди, которая жила на Луне

132. Травма и трансперсональный аспект в бессознательных

фантазиях 134. Юнг и Фрейд о демоническом сопротивлении психики


исцелению

136. Фрейд и демонические защиты бессознательного 136. Фрейд и «демоническое»

сопротивление 139. Карающее суперэго Фрейда

Глава 4. Вклад Юнга в теорию системы

самосохранения____________________144

I4S. Травма Юнга и Атмавикти

150. Зрелые размышления Юнга о травме

150. Роль аффекта в образовании комплекса

153. Замечания Юнга по поводу одержимости комплексом

156. Юнг и атакующий «разум»

161. Травма и «смысл» в клиническом примере Юнга

162. Двойственная Самость Юнга: свет и тьма 165. Яхве и темная сторона Самости

Глава 5. Вклад современных юнгианских

аналитиков________________________168

168. Эрих Нойманн и страдающее эго травмы 170. Лондонская школа и архетипические

защиты

I 70. Леопольд Стайн

171. Майкл Фордэм

I 72. Другие представители Лондонской школы

173. Американские юнгианцы

173. Джеймс Хиллман и расщепление Senex-Puer

175. Натан Шварц-Залант и садо-мазохистическая диада

I 76. Шерри Салман и рогатый бог-хранитель

177. Сандер, Биби и демонический Трикстер

I 79. Джозеф Хендерсон и низшая/высшая Самость

181. Вклад других американских авторов

181. Популяризованные версии


181. Мэрион Вудман и демонический любовник

182. Линда Леонард и «Старый развратник»

184. Кларисса Пинкола Эстэс и «прирожденный хищник»

186. Джон Хаул и «яма с тиграми» под синтезом Самости

Глава 6. Психоаналитическая концепция

системы самосохранения 190

191. Эдмунд Берглер и саморазрушающий «Демонион» 194. Одиер и

злобные/доброжелательные «великие существа» 197. Шандор Ференци и

трансперсональная мудрость

заботящегося «я»

202. Представители теории объектных отношений 202. Мелани Кляйн и Вилфред Бион

204. Д.В. Винникотт

206. Корриган, Гордон и «мысленные объекты»

207. Майкл Эйген 209. Рональд Фэйберн 211. Гарри Гантрип 213. Джеймс

Гротстейн

215. Отто Кернберг и его коллеги

216. Дэйвис, Фроули и детский сексуальный абьюз 218. Джеймс Мастерсон

220. Джеффри Сейнфилд

221. Колин А. Росс

222. Сьюзан Кавалер-Адлер и Демон-любовник

Часть II

Введение к части второй

Волшебные сказки и двухступенчатое воплощение

Самости 227

228. Переходные процессы между человеческим

и божественным

231. Вопросы психологии развития 233. Переходные процессы в сказках 235. Две стадии

исцеления расщепления в сказках

Глава 7. Рапунцель и система самосохранения 237


238. Пациенты типа Рапунцель

240. Рапунцель: часть 1

245. Терапевтическое значение

247. Рапунцель: часть 2

253. Рапунцель: часть 3

255. Терапевтическое значение

257. Рапунцель: часть 4

259. Терапевтическое значение

Глава 8. Психея и ее возлюбленный-демон 265

267. Эрос и Психея: часть 1 270. Эрос как демон

273. Демоническая защита versus лишение свободы

274. Демон как тюремщик

276. Демон-любовник и фантазия

277. фантазия как защита от символического 280. Индивидуация и «притяжение»

реальности

283. Эрос и Психея: часть 2

284. Ярость и сопротивление воплощению 287. Добровольная жертва и воплощение 289.

Радость и отношения между человеческим

и божественным

Глава 9. Птица Фица и темная сторона

Самости__________________________292

294. Птица Фица

295. Птица Фица: часть 1

301. Любовь и агрессия в эволюции здорового эго: Винникотт

302. Любовь

304. Агрессия

305. Любовь и агрессия вместе 307. Клинический пример


308. Двойственная природа жертвования в трансформации

системы самосохранения 310. Птица Фица: часть 2 314. Победа над волшебником при

помощи символа

Глава 10. Принц Линдворм и трансформация

демонического через жертву и выбор 319

320. Принц Линдворм: сюжет 322. Тема ребенка и бесплодия 324. Отказ от выбора

326. Меланхоличный мир фантазии в системе самосохранения

327. Юлия Кристева и «Черное Солнце»

328. Отступление об использовании нуминозного в качестве защиты

331. Принц Ликдворм как близнец

334. Принц-змей и диада король или королева/дитя

334. Дочь пастуха и старуха как позитивная диада Самости

337. Ярость и трансформация Принца Линдворма

339. Момент сострадания

340. Заключительные замечания

Примечания 342

Библиография 346

Научное издание

Дональд Калшед Внутренний мир травмы

Перевод В. Агарков, С. Кравец под ред. В. Калиненко Научный редактор Е. Щербакова

Компьютерная верстка И. Белюсенко Корректор Л. Шарибджанова

Изд. лиц. № 04050 от 20.02.01.

Литературно-издательское агентство

«Академический Проект»

I I I 399, Москва, ул. Мартеновская, 3, стр. 4

Гигиенический сертификат № 77.99.6.953Л.4044.7.99 от 05.07.99

Издательство «Деловая книга» Изд. лиц. № 00036 от 26.09.99. 620219, Екатеринбург, ул.

Тургенева, 13, к. 6.


По вопросам приобретения книги просим обращаться в ЗА О «Академия-Центр»: 111399, Москва, ул. Мартеновская, 3, стр. 4 Тел.: (095) 176 9338: 176 9523: факс: 305 6088. E-mail: aprogect@mtu-net.ru

Налоговая льгота - - общероссийский классификатор продукции ОК-005-093, том 2; 953000 - книги, брошюры.

Подписано в печать с готовых диапозитивов 08.06.01. Формат 84x108/32. Гарнитура

Мысль. Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 19,32. Тираж 3000 экз. Заказ 288.

Отпечатано с готовых диапозитивов на ГИПП «Уральский рабочий» 620219, Екатеринбург, ул. Тургенева, 13.